Тори Телфер – Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры (страница 45)

Похоронный плач

К концу года были допрошены сотни людей, вскрыто более пятидесяти могил, в сорока эксгумированных телах обнаружили мышьяк, а власти готовы были предъявить обвинения тридцати четырем женщинам и одному мужчине. Взбешенная публика наводнила зал суда, надеясь взглянуть на этих маньяков, а если им особенно не нравился кто-то из подсудимых, начинали свистеть, улюлюкать и с громкими воплями требовать вынесения самых суровых приговоров.

Учитывая столь страшную ненависть, в лучших интересах надьревских женщин было бы предстать в образе скромных, простых и добродетельных бабушек. Их единственный шанс на помилование – создать образ добрых деревенских жительниц, которые либо были ни в чем не повинны, либо действовали в порядке самозащиты.

Но судебный процесс расколол сестринство отравительниц на части. Обвиняемые давали показания друг против друга; друзья и родственники покойных мужчин давали показания против обвиняемых; некоторые из жителей деревни даже обличали членов собственной семьи.

Если обвиняемая убила мужа-мучителя, свидетели из Надьрева, как правило, были снисходительнее, однако коршуном налетали на тех, кому, по их мнению, не чужды пагубные пороки.

Янош Кронберг считал, будто виновны все задержанные, и хотел, чтобы каждую повесили. Его аргументация была нелогичной, но эффективной: если была причина для убийства, произошло именно убийство, а не что иное, и совершить его мог только обвиняемый. Когда Кронбергу не хватало неопровержимых фактов, он прибегал к очернению характера женщин: называл их показания сказками и утверждал, что отравление является типично женским преступлением, поскольку требует хитрости, секретности и долгих размышлений.

Защита мало что могла сделать. Адвокаты пытались полностью возложить вину за убийства на Жужанну, которую после смерти было очень удобно сделать козлом отпущения. Они даже пытались доказать, что преступления совершены в результате нищеты, и заявляли, что венгерские власти могли бы улучшить уровень жизни в Надьреве. Конечно, здесь адвокаты были правы, однако это никак не помогало доказать невиновность женщин.

Неоднократно разведенная Мария Кардош оказалась одной из тех, на кого в зале суда вылилось больше всего ненависти. Она привела зрителей в ярость своим самодовольным видом без намека на раскаяние, а затем оттолкнула от себя всех присутствующих, раскритиковав мертвого сына и покойного третьего мужа. Помимо прочего, она повязала вокруг головы дорогой платок, и это страшно раздражало богатых горожанок, которые считали, что это ей не по статусу.

Во время допросов Мария призналась полицейским в своих преступлениях, рассказав обо всем в невыносимых подробностях. Судя по всему, она была весьма горда собой. А теперь пыталась подставить как можно больше односельчанок.

«Все мы, жительницы Надьрева, знали, чем занималась Жужанна Фазекаш. Ее поступки нам были так же привычны, как стаи гусей, каждое утро уходящие из деревни на луга… Среди женщин, задержанных за отравления, нет невиновных».

Кронберг пытался вызвать у Марии раскаяние. Он упрекал ее в отсутствии материнских навыков, напоминая, что птицы кормят птенцов, коровы вылизывают новорожденных телят, а собака прыгнет за тонущими щенками, даже если поставит тем самым под угрозу собственную жизнь. В конце концов Мария не выдержала. «Отчаявшаяся женщина способна на многое», – призналась она. Когда допрос был завершен, из зала кто-то громко выкрикнул: «Повесить!»

Наконец приговоры были вынесены.

Семь женщин приговорили к смертной казни, в том числе Марию и массажистку Розалию Такач, которая была замешана в большом числе убийств.

Почти всех остальных обвиняемых приговорили к пожизненному заключению или дали большие сроки. Несколько человек отпустили на свободу, поскольку для их осуждения не хватало веских улик.

После вынесения приговора крестьянки начали странно пронзительно завывать: «Йай, Йай, Иштенем, Иштенем». Это традиционная погребальная песнь, которую они исполняли на похоронах («увы, увы, Боже мой»), и богатым зрителям в зале суда сделалось крайне неуютно. Горе надьревских крестьянок было слишком нагим, слишком осязаемым. Присутствующие, конечно, подписались на яркое зрелище, но не желали иметь дело с невыносимой глубиной человеческого отчаяния. Тем более отчаяния крестьянского.

Однако вскоре вмешался Верховный суд и смягчил многие приговоры, поставив тем самым местные власти в неловкое положение. Суд обнаружил некоторые нарушения в ходе судебного процесса и вынесения приговоров, а еще посчитал, что большинство приговоров в любом случае слишком суровы. Смертной казни в итоге избежали три женщины из семи, в том числе Розалия Такач. Мария Кардош такого снисхождения не получила. Суд пересмотрел ее дело и заключил, что она заслуживает смерти по причине расчетливой и хладнокровной жестокости. Ее повесили ранним утром 13 января 1931 года.

«Они стали страшным разочарованием, – писали в газете «Сольнок» во время судебных разбирательств. – Вместо ведьм, демонов и коварных убийц на скамье подсудимых мы видим лишь добрых, бедных, старых и сломленных женщин… В их жизни почти не было радости. Однако лучшего они не заслужили».

Королева ядов

Мари-Мадлен, маркиза де Бренвилье

Яд неизменно орудие женщин. Его легко спрятать в доме. Это изящное, незаметное и аккуратное решение. Он не оставляет следов крови на полу и дыр в стене. Добавить пару капель бесцветной жидкости в бульон или вино – нет ничего проще. А кто, по традиции, сидит дома, варит бульон и подает вино? Ну, конечно, женщины.

Париж второй половины XVII века буквально сочился ядом, страхом перед ядом и, как следствие, страхом перед женщинами-прорицательницами, что промышляли мышьяком, заклинаниями и абортами, и богатыми молодыми женщинами, которые частенько их посещали. Двор «короля-солнца» погрузился в такую паранойю, что, если у кого-то начинал болеть живот, человек сразу же впадал в панику, уверенный, будто кто-то пытается его прикончить. Крупные достижения в фармакологии в сочетании со вполне реальным ужасом перед черной магией способствовали созданию идеальной атмосферы для кампании по охоте на ведьм, которая сегодня известна как «дело о ядах». Многие из обвиняемых были женщинами.

«Как могут… те, что так чувствительны к несчастьям других… совершить столь тяжкое преступление? – писал ошеломленный обозреватель, которого повергло в шок количество женщин-отравительниц, наводнивших городские тюрьмы. – Они чудовища. Их нельзя ставить в один ряд с другими, скорее можно сравнить с самыми гнусными мужчинами».

Разумеется, мысль о том, что отравительницы больше походили на мужчин, чем на женщин, могла странным образом успокаивать. Вот только в действительности все обстояло иначе. Эти «чудовища» были французскими дворянками. Они часами наводили красоту; ходили на балы; пили ледяное шампанское, столь милое сердцу короля. А началась эта роковая история с миниатюрной дерзкой маркизы по имени Мари-Мадлен.

Ла Бренвилье

Мари-Мадлен д'Обрэ родилась в 1630 году в семье парижского лейтенанта на гражданской службе (должность весьма влиятельная и хлебная). У нее были двое младших братьев и маленькая сестра, которая, судя по всему, была не такой крутой, как сама Мари-Мадлен: девушка ушла в монастырь, а Мари… Мари была из таких дерзких, привлекательных и горячих девчонок, понимаете? Горделивая, чувственная, вспыльчивая. С огромными голубыми глазами, каштановыми волосами и «невысокой, но чрезвычайно складной» фигуркой. А еще Мари была умна. Один историк, изучавший ее письма, отмечал: она писала исключительно грамотно, «что в те времена было редкостью для женщины», да и почерк был «исключительный – четкий и твердый, будто мужской».

Однако это не единственное свидетельство, что Мари была развита не по летам. Десятилетиями позже она будет утверждать, что потеряла девственность в возрасте семи лет с пятилетним братом. Впоследствии она опровергла это заявление. Однако слухи добрались до парижских сплетников, лишь усилив ореол запретного эротизма, окружавший Мари на протяжении большей части ее жизни.

В молодости она вступила в круг высшего парижского общества, тесно связанный с безнравственным двором Людовика XIV и отличавшийся невероятным свободомыслием.

Это фантастический мир «совершенной бессердечности и полного отсутствия моральных устоев», мир строящих козни скучающих аристократов, которые днями и ночами играли в карты, пускали друг о друге гадкие сплетни, бесстыдно вмешивались в политику, распивали ледяное шампанское бокал за бокалом и замышляли крах своих врагов.

Несмотря на разврат, пронизывавший весь королевский двор подобно кровеносным сосудам, в парижском обществе существовало мнение, будто аристократы попросту лучше других людей. Дворяне были убеждены: богатство и власть напрямую коррелируют с добротой, аристократизм придает их характеру некоторое благородство.

Несколько десятилетий спустя адвокат Мари будет утверждать: она не могла совершить никаких преступлений в связи с «преимуществами ее статуса, рода и богатства».

Аристократы могут быть несколько озорными (ночи без сна! любовники! карты и снова карты!), но не преступниками. Это просто немыслимо.