Тори Ру – Дорогой дневник (страница 6)

Промзона за окном окутана мраком и точками белых огоньков, по далекому шоссе бегут вереницы автомобилей.

Концерт в «Боксе» вот-вот начнется.

Тишина и одиночество вязнут в ушах.

Бегом возвращаюсь в комнату, к иллюзорному уюту, создаваемому настольной лампой, глажу дремлющего на диване кота, набираю родителям короткое сообщение, что у меня все в порядке, и с ногами взбираюсь на скрипящий стул.

«На чем я остановилась?

Ах да…

Я свалила с занятий.

Пока шла до остановки, парка вымокла под дождем, в кедах хлюпало, капюшон не спасал — с волос потоками лилась вода.

Представляю, какую красоту наблюдали прохожие: синеголовое пугало с окровавленной салфеткой в распухшем носу чешет на остановку, стараясь не наступить в повсеместно вылезшее из-под протухшего снега говно. Собачье и человеческое.

Я думала, что дерьмовее уже и быть не может, но…

В автобусе я забилась в самый дальний угол салона, плюхнулась на отгороженное от всех местечко, этакое “место для хикки”, и даже мокрый капюшон снимать не стала.

Протерла запотевшие очки, засунула в ухо наушник.

В башке не было ни единой мысли: я частенько отключаюсь от мира, когда не могу разобраться в себе.

У “Политеха” двери открылись, и на среднюю площадку ввалились студенты: два парня, высокий и пониже, и девушка, которую высокий бережно обнимал.

И угадайте-ка с трех раз, кем оказался этот высокий парень?!!

Бинго! Это Баг!»

Под нажимом стержня рвется бумага, я матерюсь, переносица нежно похрустывает. Мне не больно. Мне — никак.

«Я наблюдала за происходящим, словно усталый зритель, втыкающий в фильм не с начала.

Ну уж если совсем начистоту, глядя на умопомрачительного Бага и его девчонку, я испытывала глубокое удовлетворение. Вот же оно! Что и требовалось доказать!

— Баг, перед концертом нам нужен допинг! — торжественно возвестил низкий, и пассажиры раздраженно оглянулись. — Предлагаю подбухнуть на базе.

— А бабло есть? — заинтересованно прищурился Баг, на что низкий ухмыльнулся:

— Бабла нет. Но есть баба Лида!

— О, это совсем другой расклад! Дай ей бог здоровья. Значит, Холодос проставляется! — завопил мой красавчик на весь автобус, а девчонка — невысокая, но до зубовного скрежета милая — прильнула к нему всем телом и округлила преданные, щенячьи глазки.

— Зая, поверь, тебе не нужно этого делать.

— Мы слегка, — подмигнул ей Баг.

— Да уж конечно. Опять нажретесь и…

Он не дал ей договорить, наклонился и поцеловал в губы. Долго. Красиво.

Врежьте мне, но…

Когда парень с острыми скулами закрывает глаза с длиннющими ресницами и засасывает кого-то французским поцелуем, художник во мне ловит чистый кайф.

Я смотрела, не в силах отвести глаза…

“…Он скрашивает и заполняет собой чью-то жизнь. Не мою. Но так, как мечтаю я”, — осознание обожгло крутым кипятком.

“But I'm a creep, I'm a weirdo. What the hell am I doing here? I don't belong here” («Но я слизняк, я извращенец. Какого черта я здесь делаю? Мне здесь не место» — цитата из песни «Creep» группы Radiohead), — надрывался Том Йорк^[5] в моем наушнике.

Умирающий от неловкости Холодос все же решился прервать голубков и прочистил горло:

— Ну че, Баг, во сколько встречаемся?

— Созвонимся, — отмахнулся тот и продолжил лизаться со своей девушкой.

Низкий подорвался к спасительной двери, и я — тоже, потому что чуть было не проехала свою остановку».

Тренькает оповещение о входящем эсэмэс — мама и папа желают мне спокойной ночи.

Кисло улыбаюсь изуродованному отражению в зеркальце, и вязкая, ноющая, отравляющая все живое боль подступает к горлу.

Пальцы тянутся к ящичку в столе и, вопреки воплям разума, намертво вцепляются в холодный металл лезвия.

Выливаю в ванну остатки фруктовой пены, пускаю воду, сажусь на пол и прислоняюсь лопатками к прохладному жесткому кафелю.

Задираю рукав, заношу остро наточенную сталь над затянувшейся раной и вызываю новую, мерзкую, жгучую боль.

Из глаз летят искры, тошнота и слабость накатывают волной.

Отщелкиваю лезвие — оно с нежным звоном приземляется в угол и больше не представляет опасности.

Закусив губу, я пялюсь в идеально ровный, белый потолок и часто дышу.

— Жизнь такое тупое дерьмо. Девять вечера. Счастливо выступить, Баг.

Глава 6

7 марта, вторник

Марс как дурной орет за дверью, хотя давно и успешно наловчился ее открывать.

С трудом оторвав от подушки больную голову, водружаю на нос очки и сверяюсь со временем.

Семь утра…

Смиренно выпутываюсь из одеяла, бреду на душераздирающие вопли кота и, обнаружив, что у миски виднеется дно, хрипло сочувствую хитрой скотине:

— Да, шерстяной, это беда…

Насыпаю корм с горкой и, сшибая плечами углы, возвращаюсь в комнату, но в прихожей застываю перед огромным зеркалом и озадаченно чешу репу.

Лицо распухло еще сильнее, переносица посинела. Если это не перелом, то уж точно трещина. Смысл идти в школу?

Чтобы предоставить Альке шикарный повод поржать, а Зорину — состряпать недовольную физиономию?

Там бесполезно искать справедливость: сваливая, я намеренно избегала камер. Если учителя начнут задавать вопросы по поводу моего внешнего вида, одноклассники стопроцентно озвучат версию Мамедовой, что никто меня пальцем не трогал и они не ведают, где я получила по щам.

Моим словам не поверят.

А Зорин, как водится, промолчит.

Вчерашние воспоминания валуном давят на сердце, порез саднит.

Обильно заливаю его папиным одеколоном, заклеиваю пластырем и прячу под рукавом пижамы.

Мой краш, загадочный Баг, влюблен в другую, у меня в очередной раз разбились надежды на лучшее будущее, и дебильных шуточек Мамедовой я точно не выдержу.

Ныряю в теплую кровать, подношу к глазам телефон и пишу нашей классной, Полине Викторовне, что приболела и пару дней отлежусь дома.

***

8 марта, среда

Если не смотреть в зеркало, не оставаться надолго в тишине и ровнее дышать, можно на какое-то время справиться с болью, загнав ее в глубины черной души.