Тори Красс – Пламя на лезвии (страница 2)

Профессор Костогрыз смотрел на них, и свет в его глазницах загорелся ярче обычного – настолько ярко, что я впервые увидела, как выглядят слёзы лича. Эктоплазма скапливалась в нижней части глазниц и медленно стекала по скулам, оставляя за собой светящиеся дорожки. Я не знала, что личи могут плакать, и на секунду мне стало не по себе. Костогрыз видел тысячи студентов, сотни выпусков, он присутствовал при рождении некромантии как отдельной дисциплины, и сейчас он смотрел на пятнадцать скелетов, отбивающих канкан, и плакал эктоплазмой. Возможно, это был лучший комплимент, который я когда-либо получала.

– Десять баллов, Громова, – скрипнул он, когда танец закончился и скелеты с тихим стуком упали обратно в землю. – Садитесь.

Я вернулась на своё место в последнем ряду и принялась наблюдать за тем, как мучаются остальные. Однокурсники выходили к пентаграмме, шептали заклинания, путали слова, делали бесполезные пассы руками. Из земли показывалось от силы два-три хилых скелета, которые разваливались при первых же движениях. Профессор ставил тройки, двойки, иногда единицы за попытку, и его глазницы начинали светиться всё тусклее, пока он не достигал того состояния, когда огоньки в них почти гасли, что означало глубокое разочарование.

Теодор вышел к пентаграмме двадцатым по счёту, и его появление вызвало лёгкий шумок среди студентов. Белая рубашка, в которую он был одет, сияла в магическом свете аудитории как маяк, кудри вились, падая на лоб, на губах застыла улыбка человека, который уже мысленно празднует победу. Кто вообще надевает белое на экзамен по некромантии, где земля, кровь и кости – основные материалы? Только Теодор Вересов, который полгода назад поступил в академию по протекции своего отца-генерала и с тех пор делал ровно всё, чтобы доказать, что место ему здесь не случайно, но при этом постоянно попадал в ситуации, доказывающие обратное.

– Я готов, профессор! – объявил он звенящим голосом, и этот оптимизм прозвучал особенно неуместно в помещении, где воздух был пропитан смертью.

– Приступайте, Вересов, – скрипнул Костогрыз, и в его голосе отчётливо прозвучала усталость, накопленная за пятьсот лет наблюдения за студенческими попытками.

Теодор закрыл глаза, и я увидела, как напряглись его плечи под белоснежной тканью. Он начал делать пассы руками – красивые, плавные, похожие скорее на дирижирование оркестром, чем на некромантическое заклинание, – и зашептал что-то, явно перепутав слова в третьем колене, потому что даже с моего места было слышно, как рушится ритмический рисунок. Он так старался, что на лбу выступила испарина, а пальцы начали подрагивать от напряжения, но земля под его ногами оставалась неподвижной.

Прошла минута. Другая. В аудитории воцарилась тишина, нарушаемая только шепотом Теодора и редким шорохом одежды, когда кто-то из студентов менял позу, чтобы лучше видеть происходящее. Я смотрела на его спину, на его напряжённые плечи, на то, как он сжимает и разжимает пальцы в отчаянной попытке нащупать нужную волну. И мне стало почти жаль его. Почти.

Из земли вылез один скелет. Хилый, с трещиной на черепе, которая шла от левой глазницы до затылка, и с недостающими фалангами на правой руке. Он встал, пошатываясь, повернул пустые глазницы к Теодору, а потом медленно, с какой-то зловещей грацией, поднял костяную руку и показал ему средний палец.

В аудитории стало так тихо, что я услышала, как кто-то сзади всхлипнул, пытаясь сдержать смех. Теодор замер с открытым ртом, и краска медленно отливала от его лица, уступая место сначала розовому, а потом и вовсе багровому оттенку смущения. Он смотрел на скелета, который стоял перед ним с поднятой рукой, и, казалось, не верил своим глазам.

– Вересов, – начал профессор Костогрыз, и в его голосе отчётливо прозвучало желание закончить этот цирк как можно быстрее.

– Я всё исправлю! – крикнул Теодор, и в его голосе зазвучала паника, смешанная с отчаянием.

Он замахал руками активнее, зашептал громче, и скелет, который до этого стоял неподвижно, вдруг ожил. Он повернулся к Теодору, сделал шаг вперёд, занёс ногу и пнул его по голени. Раздался отчётливый хруст, от которого у меня свело скулы, и я не сразу поняла, что хрустнул скелет, а не голень Теодора, хотя последний тоже заорал, схватившись за ногу и прыгая на одной. Скелет посмотрел на свою рассыпающуюся ступню, потом на Теодора, потом медленно, с достоинством древнего воина, развалился на части, и кости с глухим стуком упали на каменный пол.

Теодор остался стоять над грудой костей с выражением лица человека, которого только что предала вся вселенная. Его плечи опустились, руки безвольно повисли вдоль тела, и в этот момент он напоминал не героя, которым так хотел быть, а маленького мальчика, у которого разобрали конструктор прямо перед носом. Потом он повернулся и посмотрел прямо на меня, через весь зал, через головы студентов, через витающее в воздухе напряжение.

– Алиса! – крикнул он, и голос его прозвенел под высокими сводами аудитории. – Алиса, помоги!

Я закрыла лицо рукой и подумала, что боги, если они существуют, наверняка смеются надо мной в этот момент. Потому что из всех людей, которые могли бы попросить меня о помощи, этот придурок с белой рубашкой и разбитой мечтой был последним, кого я хотела спасать.

– Громова, помогите коллеге, – скрипнул Костогрыз, и в его голосе я услышала то, чего не ожидала услышать никогда: жалость. Ему, видимо, тоже было жалко смотреть на это позорище.

Я встала, прошла между рядами, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, и подошла к пентаграмме. Теодор смотрел на меня с обожанием, и этот взгляд был мне уже знаком – так собаки смотрят на хозяина, который пришёл с работы и вот-вот откроет банку с кормом. В его глазах не было ни капли стыда за провал, ни тени сомнения в том, что я ему помогу. Была только абсолютная, безграничная вера в то, что я – решение всех его проблем.

– Ты моя богиня, – выдохнул он, и я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

– Я твоя головная боль, – ответила я и сделала один короткий жест, даже не удосужившись открыть рот для заклинания.

Скелет собрался за три секунды. Кости сами встали на свои места, трещина на черепе заросла новой костной тканью, недостающие фаланги восстановились из воздуха. Он встал, поклонился мне с изяществом придворного танцора и начал кружиться в вальсе – плавно, элегантно, припадая на одну ногу и описывая круги вокруг ошарашенного Теодора. Я смотрела на это без всякого удовольствия, просто делала свою работу. Скелет закончил танец, замер в поклоне и растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое облачко эктоплазмы.

Теодор захлопал в ладоши, и аплодисменты его прозвучали особенно громко в тишине, которая воцарилась после того, как скелет исчез.

– Браво! Браво! – воскликнул он. – Это она для меня старается, профессор! Ради нашей любви!

– Вересов, два балла, – скрипнул Костогрыз тоном, не терпящим возражений. – За попытку. Громова, садитесь.

Я вернулась на своё место в последнем ряду, и Теодор всё ещё стоял у пентаграммы, отправляя в мою сторону воздушные поцелуи. Я показала ему кулак, и он сложил руки на груди в жесте, который, судя по выражению его лица, означал «признание в вечной любви». Кто-то из студентов захихикал, кто-то покачал головой, но Теодор не обращал на них внимания. Он смотрел только на меня.

После экзамена он догнал меня в коридоре, и я услышала его шаги за спиной – торопливые, сбивчивые, совсем не похожие на походку человека, который только что с позором провалил экзамен. Он был полон энергии, как будто не он только что получил два балла, а я спасла его от неминуемой гибели. Голос его звучал взволнованно, он говорил, что я была великолепна, что я спасла его, что мы должны отпраздновать, что он знает ресторан, где подают засахаренные лепестки роз.

Я остановилась так резко, что он чуть не врезался в меня, и повернулась к нему. Внутри всё кипело, но я держала лицо спокойным, потому что единственное, чего этот тип не заслуживал, – это видеть мои эмоции. Я объяснила ему чётко и недвусмысленно: я иду в столовую есть мясо, кровавое, и если он пойдёт со мной и хотя бы раз откроет рот, чтобы спеть или продекламировать стихи, я засуну его лютню ему в задницу. Он смотрел на меня сияющими глазами, и я видела, как в его голове мои слова проходят через сложную систему фильтров, которые превращают любую угрозу в признание в любви. Он воспринял это как приглашение на обед и увязался следом, счастливый, как пёс, который наконец-то угадал маршрут хозяина.

В столовой я взяла три порции мяса с кровью, и запах жареного ударил в нос с такой силой, что желудок тут же напомнил о том, что я не ела с утра. Теодор сел напротив с салатом из свежих овощей и чаем из ромашки, и мы сели за свободный стол у окна. Он смотрел, как я ем, и я чувствовала этот взгляд кожей – тяжёлый, горячий, неотступный. Он не отводил глаз ни на секунду, и это начинало раздражать.

Когда я спросила, что ему нужно, он начал говорить что-то про огонь в глазах и дикую грацию, но я перебила, объяснив, что если он скажет ещё одно клише, я отрежу ему язык и скормлю собаке. Он сказал, что просто любуется. Я закатила глаза и продолжила есть, чувствуя, как мясо восстанавливает силы, потраченные на утренний экзамен.