Тори Красс – Пламя на лезвии (страница 4)

Он посмотрел на свой костюм, потом на меня, потом снова на костюм, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Всего на секунду, но я его заметила. Он провёл рукой по рукаву, разглаживая несуществующие складки, и сказал тихо, почти жалобно:

– Но он такой красивый…

– В подземелье красота не главное, – ответила я. – Там главное – не сдохнуть.

– Я не сдохну! – он выпрямился, и в его голосе снова зазвучала та самая уверенность, которая была у него на экзамене, до того как скелет показал ему средний палец. – Я буду рядом с тобой!

Я закатила глаза. Переодеваться он не пошёл.

В этот момент из главного корпуса вышел профессор Костогрыз, и его появление всегда было событием. Он шёл медленно, опираясь на посох, который держал в правой руке, и его костяные ноги стучали по брусчатке с таким ритмом, будто он отбивал похоронный марш. Сегодня он был в парадной мантии – той самой, которую надевал только по особым случаям: дырявой, но с золотыми нитями, вышитыми ещё при жизни, и с черепом какого-то древнего мага в левой руке. Череп этот, по слухам, принадлежал основателю кафедры некромантии и хранил в себе частицу его знаний, которые Костогрыз использовал для вдохновения перед важными занятиями. Лич нёс его с собой всегда, когда нужно было принять ответственное решение.

Он окинул группу взглядом светящихся глазниц, и я увидела, как его огоньки задержались на каждом из нас: на Инге с её стрелами, на Климе с его щитом, на мне с мечами за спиной, на остальных студентах, которые стояли в строю и старались не дышать слишком громко. Потом его взгляд остановился на Теодоре, и огоньки в глазницах замерли.

– Вересов, – сказал он, и в его голосе заскрежетало что-то, похожее на удивление, смешанное с усталостью. – Вы собрались на бал? Или на свадьбу? Если на свадьбу, то невеста где?

– Невеста вот она! – Теодор указал на меня, и я почувствовала, как несколько десятков взглядов одновременно обратились в мою сторону.

– Я не невеста, я боевая единица, – рявкнула я, и Клим, стоящий рядом, тихо хмыкнул. Инга закашлялась, делая вид, что поперхнулась.

– На подвиг, профессор! Ради любви! – продолжил Теодор, игнорируя мои слова. Он даже не заметил, как я сжала кулаки, как напряглись мои плечи, как я мысленно прикидывала, сколько времени займёт, чтобы дойти от этого места до его комнаты и спрятать тело.

– Любовь любовью, – Костогрыз поскрёб костяным пальцем по своему черепу – жест, который у него означал задумчивость, – а в подземелье нужны штаны попрочнее. Белый цвет, знаете ли, пачкается. Особенно когда на тебя падают внутренности упырей. Или когда ты сам падаешь в лужу из их крови. Или когда кто-то из твоих товарищей, пытаясь спасти тебя от летящего когтя, случайно задевает тебя мечом и распарывает этот прекрасный плащ на две половины. Такое случается. Я видел.

– Я буду осторожен! – заверил Теодор, и в его голосе прозвучала такая искренняя уверенность, что я почти поверила. Почти.

– Ну-ну, – Костогрыз снова поскрёб по черепу, и на этот раз его палец зацепился за трещину, которую он так и не залечил. – Главное, не потеряйте там ничего важного. Например, жизнь. Или конечности. Конечности у нас не отращивают, даже магией. Руку оторвут – будете писать стихи левой. Ногу – будете прыгать на одной. А если оторвут голову – стихи писать будет уже некому, хотя, возможно, это и к лучшему.

Теодор воспринял это как напутствие и поклонился так низко, что плащ накрыл его голову, и он на секунду исчез под белым полотнищем, прежде чем вынырнуть обратно, сбитый с толку, но всё ещё улыбающийся.

– Пошли уже, герой, – сказала я, разворачиваясь к выходу.

Дорога до подземелья заняла три часа, и это были три часа, которые я запомню надолго. Не потому, что они были тяжёлыми или опасными – лес был спокоен, дорога ровной, погода располагала к прогулке. А потому, что Теодор не замолкал ни на минуту, и его голос звучал у меня за спиной непрерывно, как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть.

– Алиса, посмотри, какое облако! – крикнул он через полчаса пути. – Похоже на дракона! Вон там, где крылья, а вон там – хвост! А если присмотреться, то можно даже пасть разглядеть! Как думаешь, это знак? Может, сегодня нам встретится настоящий дракон?

– Алиса, а ты любишь цветы? – спросил он через час. – Я знаю одно место за городом, там целое поле диких роз. Я нарву тебе букет на обратном пути! Самых красивых, с утренней росой! Или ты любишь ромашки? Или васильки? Или, может быть, полевые маки? Они такие же яркие, как твои губы! Хотя нет, губы у тебя ярче. Намного ярче. Они как…

– Теодор, – сказала я, не оборачиваясь.

– Да?

– Если ты закончишь эту мысль, я скормлю тебя первой же твари, которую мы встретим. И ты даже не успеешь договорить до рифмы.

Он замолчал. На три минуты.

– Алиса, а какое у тебя любимое блюдо? – спросил он, когда мы вышли на поляну, и его голос эхом разнёсся между деревьями. – Я закажу в ресторане! Самом лучшем в городе! У них есть отдельный зал для магов, там подают такие стейки, что пальчики оближешь! Хотя ты, наверное, любишь не стейки, а что-то более изысканное? Может, ты любишь рыбу? Или морепродукты? Или, может быть, ты вегетарианка? Хотя нет, ты же мясо ешь, я видел. Но может, ты просто скрываешь свои истинные гастрономические предпочтения?

– Алиса, а ты когда-нибудь думала о детях? – спросил он через два часа, и я чуть не споткнулась о корень, который не заметила из-за того, что слишком сильно сжимала рукояти мечей. – Я думаю, у нас будут самые красивые дети в королевстве! У тебя тёмные волосы, у меня светлые – представляешь, какая гамма? А глаза – у тебя серые, у меня синие. Это же целая палитра! А если они унаследуют твой боевой талант и моё музыкальное чутьё, они станут непобедимы! Только представь: маленький воин с лютней наперевес!

– Алиса, а если мы назовём сына Теодором-младшим? – продолжил он, не замечая, как побелели мои костяшки на рукоятях. – Или дочку Теодорой? Или, может быть, Алисой в твою честь? Хотя две Алисы в семье – это перебор, наверное. А может, назовём в честь кого-то из богов? Ты в каких богов веришь?

Я остановилась. Повернулась к нему. Он стоял в трёх шагах, с лютней на поясе, с плащом, который уже успел зацепиться за ветку и порвался на плече, с сияющими глазами, в которых не было ни капли страха, ни тени сомнения. Он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этом лесу, будто весь мир сузился до двух серых глаз, которые сейчас, наверное, метали молнии.

– Теодор, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно, спокойно, так, как я говорю перед боем, когда принимаю последнее решение. – Ещё одно слово – и я скормлю тебя первой же твари, которую мы встретим. Я не шучу. Я уже представляю, как это сделаю. С наслаждением. Я буду смотреть, как ты пытаешься отбиваться от упыря своей лютней, и, может быть, даже не буду смеяться. Может быть.

Он закивал. Зажал рот рукой. И замолчал. Минуты на три.

– Алиса, – сказал он потом, и его голос был тихим, почти шёпотом, – а можно я просто буду смотреть на тебя? Молча. Я обещаю. Я буду смотреть и ничего не говорить. Просто смотреть. Потому что ты такая красивая, когда идёшь по лесу. Твои волосы развеваются на ветру, и ты похожа на богиню охоты из старых легенд. Я просто хочу запомнить этот момент. На всю жизнь.

– Смотри, – сказала я. – Но молча.

Он смотрел. Всю дорогу. Я чувствовала этот взгляд затылком, спиной, даже пятками. Он был тяжёлым, как физическое прикосновение, и в то же время невесомым, как чужое дыхание на коже. Иногда, когда я оборачивалась проверить, не отстал ли он, я видела его глаза – большие, синие, полные такого восхищения, что у меня внутри что-то сжималось. Я не знала, как называлось это чувство, и не хотела знать.

Инга шла рядом и тихо ржала, прикрывая рот ладонью. Её эльфийские уши, которые наконец-то опустились, снова встали торчком, и я знала, что она запомнит каждое слово, каждую интонацию и расскажет эту историю всем, кому можно и кому нельзя.

– Громова, а он забавный, – сказала она, когда Теодор отошёл в сторону посмотреть на гриб, который показался ему необычным. – Оставь. Хотя бы для смеха.

– Он для смеха и живёт, – буркнула я.

– Слушай, – Инга придвинулась ближе и понизила голос до шёпота, – а может, он действительно тебе нравится? Ты просто не осознаёшь? Я же вижу, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. В столовой, например. Или в коридоре после тренировок. Ты смотришь на него так, будто пытаешься понять, что в нём такого, что не даёт тебе его прибить.

– Инга, – сказала я, и в моём голосе было предупреждение, которое она должна была узнать после двух лет совместных вылазок, – ещё одно слово про «нравится» – и ты пойдёшь в подземелье первой. Проверять ловушки. Там, говорят, новые установили, никто ещё не проверял. Будет интересно.

Она заткнулась, но улыбка осталась. Клим просто молчал и нёс щит. Он вообще мало говорил, зато когда говорил – всегда по делу. Я уважала таких людей. Они не тратят воздух впустую.

– Громова, – сказал он наконец, когда мы подошли к пещере, и его голос прозвучал глухо из-за шлема, который он надел перед выходом из леса. – А если он реально полезет под огонь?