Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 2 (страница 3)
Влетевший в шатер чуть позже Дюк Миндовг, наспех одетый и в сопровождении растревоженного служки, мигом оценил ситуацию. А одного взгляда на спинку кровати хватило, чтобы понять причину ярости Судьи.
На богатой древесине любимой кровати верховного Брата Вечного было накарябано изображение того, что обычно не требует толмачей и не подвластно ни времени, ни границам.
Предельно доступно и доходчиво.
Как будто ножом или острой палочкой процарапали.
Дюк не смог отказать себе в улыбке, глядя на бледное, искаженное яростью лицо Гуго.
Бука
Близкой бедой, грустью,
Одинокой печальной долей,
Заблудшей родной душою
Пахнет ветер в ивах.
Лес вокруг пел.
Девица-весна уже вступила в свои права, и погожие деньки теперь радовали теплом. Лучи светила, еще бледного, словно неумытого, все чаще пригревали по-настоящему, ласкали. Вот и сейчас, бодро шагая по небольшой заросшей тропке, я любовался чехардой солнечных копий, пронзающих дробные ряды листвы и хвои. В зарослях голосили птицы-невидимки, на разные лады радуясь теплу. И лес, обычно тихий, даже немой в зимние дни, нынче напоминал шумное городское торжище, и казалось мне, будто вон там, в зарослях дикой ягоды, спорят о цене хамоватые купцы-пузачи. А чуть поодаль, за темной палой березой, переругиваются бабы-товарки, норовя переманить покупателя. Или совсем рядом, почти под ногами, переливами дудки и треньками гуслей резвятся неунывающие плуты-скоморохи. И чудилось, что иду я не по лесной чаще, а по рынку, что ноги мои бьют не молодую траву, а бревенчатые настилы.
– Хорошо! – щурясь от блеснувшего прямо в глаза лучика, шепнул я и набрал глубоко в грудь свежего воздуха.
– Это да, – согласился Горын отрешенно. Мне показалось, что он сейчас не здесь, а где-то в своих думах. И я решил не донимать лишний раз спутника.
Путь был долгим, и за то время, что покинули мы капище, довелось нам попетлять немало. Да и дело ведунское никто не отменял: с неделю провозился я на одном погосте близ Кваса, шумного городища на берегу рукава Россы. Порядком попотел я, выясняя, отчего мирное до того пристанище усопших вдруг стало потревоженным, пугая всю округу мертвецами, костомахами и упырями. Поначалу, везде уже видя порой тень чернокнижников и Пагубы, грешил я на какого умруна или даже ератника, но все оказалось гораздо рутиннее. Гордые ремесленники с окраин Кваса на празднике проводов зимы оскорбили дочку местного знахаря. И подозревал я, что не только оскорбили и дело дошло до поругания, потому как дочка та быстро сгорела, бедняжка. Кто говорил – от горя, а кто – что и руки на себя наложила, тем самым отмеренный век свой укоротив. А это уже было что-то, поскольку больше укладывалось в суть дел, нежели некие таинственные мертвые колдуны. Скорее всего, девка в посмертии зло-обиду запомнила, покоя не нашла, а потому ненавистью своей бессознательной и тревожила мертвецов. Оттого и была нежить вся блудящая, без цели, без толку слоняющаяся да путников пугающая. Ну а как это ясно стало, то уж там дело было мое, ведунское. Наплел я три помела: дубовое, еловое и осиновое – да и пошел гнать-упокаивать несчастную. И самым сложным было дознаться у убитого горем знахаря, где он дочь схоронил. Но выведал и дело свое сделал. Да только, уходя, видел, что не простил обиду лютую старец и хлебнут еще горя местные молодчики. В ближайший посев и хлебнут.
Тогда еще я поймал себя на мысли, что было мне на то все равно. Мало ли как люди между собой разбираться будут, долги-обиды выплачивать. Не мое то дело, не про мое ремесло. Горын, конечно, пытался что-то возразить, мол, надо бы местным витязям дать совет глаз со знахаря не спускать, да я лишь отмахнулся. Молодчикам тем, конечно, суд надобен, а каким он будет – местные пусть и думают. И если от старика, то меня вполне устраивало.
На том и порешил.
– До Лады путь неблизкий, – чуть погодя все же завел я разговор – то ли от скуки, то ли ради праздной болтовни. – Хорошо бы нам обойти Юза-острог по северу. Крюк, конечно, зато гору обойдем. Как думаешь?
– Может, и так, – хмыкнул череп.
Я вздохнул:
– Ты опять за свое?
Горын долго молчал, но внезапно его прорвало:
– Я вот не пойму, ведун, – затараторил он с жаром. – Вот говорил ты, мол, негоже нам Лихо вызывать, потому как беду можно накликать, людям вокруг аукнется. Радетель за мир этакий. А близ Кваса куда растерял свои устои, а? Уж кто-кто, а ты-то понимаешь, каких бед может натворить старик с его знаниями. Подвяжет по полям колоски аль над молоком шепотки дрянные наговорит, так мало не покажется. Мора, конечно, не будет лютого, городище крупное, но и немало семей может впроголодь год провести. И ты с такой вдруг легкостью на себя такую ношу взвалил… Отчего?
– Не пойдет на это старик, – вздохнул я, понимая, что дотошный череп теперь будет долго нудить. – От силы нестоячку наведет на тех молодчиков…
– Ты его видел! – перебил Горын. – Себя-то не обманывай. Чего-чего, а решимости тому было не занимать. Да и терять ему теперь нечего: дорогого самого лишился. А человек, у которого нет больше в мире смысла иного, кроме как мстить… тот страшных дел может наделать.
– То его выбор, – озлился я. – Не мое дело за каждым носиться, нос утирать. Его выбор! А коль Лихо вызову, то уже мое решение будет и последствия от сего на мои плечи лягут!
– Но хоть витязей предупредить мог… – еле слышно выдохнул мой спутник.
– Мог, – согласился я. – Но не предупредил. А потому…
Краем уха я успел услышать странный протяжный свист, невпопад вклинившийся в птичьи трели. А через миг мир вокруг меня поплыл и стал гаснуть.
Только на границе затухающего сознания казалось, что слышал я встревоженный зов Горына:
– Ведун! Веду-у-ун!
Да еще знакомый смех.
– Ну ты, Залазя, мастак! Голова!
Голоса.
Приглушенные, плывущие.
Я не сразу сообразил, где нахожусь. В висках глухо и противно ухало, а перед глазами было темно, и лишь теперь понял я, что натянули на меня мешок. Пытаясь прийти в себя, справиться с тупой болью, я все же догадался, что меня схватили и в данный момент куда-то тащат. Судя по всему, на волокушах или перетяжке из плаща, раз не набилось еще за пазуху полный шиворот травы, камней и земли.
– Ты уж сначала б смотрел, куда кистень мечешь, а? – Тот же голос, нудный и слегка писклявый, что поносил какого-то Залазю, все не унимался. – Наше счастье, что дорожник двужильный оказался, сразу к яге не отправился на поклон. Да еще и ведун! Двинул бы он концы, так нас если бы не гриди[1] княжьи со свету сжили, так местная погань взъелась!
– Да пошто он нам? – раздался угрюмый бас. В голосе говорившего за напускной грубостью таилось смущение и даже испуг. – Бросили б на дороге. Взять все одно с него нечего. И ведун опять же… Вот очухается, озлится, пакостей на нас нашлет.
– Ой, дурень, – вздохнул первый голос. – Да что ж он тебе, чаклун-злодей какой? Всяк знает, что ведуны во вред таинства свои не чинят!
То ли сказал говоривший это не так уверенно, то ли Залазя шибко верил в свою правоту, да только басовитый тут же пошел в атаку:
– Ага, не чинят! То ты не знаешь. Может, они хуже чаклунов! Опять же, всякий разумеет, что лихих людей ведуны не жалуют и завсегда сдадут витязям, коль случай будет такой!
– Тут твоя правда, – замялся нудный, но тут же осекся. – Но ты сам слышал Другавку. Сказала взять с собой, и точка! Догони ее, докажи, что неправа. Сунет тебе нож в брюхо – будешь скисать под сосенкой, размышлять о всяком. Она на это дело шустрая!
И оба замолчали, видимо, придя к единству мнений касательно некой Другавки, бабы, по всему видать, жестокой.
Раскачиваясь и болтаясь на невидимых сносях, я боролся с тошнотой и старался не забыться вновь. Почти сразу я обнаружил, что руки и ноги мои туго связаны, но, к счастью, посох обнаружился рядом. Уважили разбойнички, прихватили.
В том, что я попал именно к ватажникам, сомнений не было. И по повадкам, и по говору.
И по ноющей голове.
– Тьфу, глупость, – заговорил немного погодя Залазя, переходя отчего-то на гулкий шепот. – Комар, а Комар! Ты его вообще видел? Странный он. Вроде и очелье ремесленное, ведунское, а на палку череп насажен. Да и бороды почти нет. Хотя мужик уже. Уж не оборотень какой?
– Может, степняк? – с сомнением пробормотал первый разбойник. – Говорят, у них борода не растет.
– Мозга у тебя не растет, – не удержался, хохотнул басовитый. – Откуда ж в наших краях степняк-то? Да еще и пеший. Всякий знает, что степняки без лошади даже гадить не ходят.
– Разведчик?
– Ох и богатые у нас края, чтоб лазутчика слать! – Залазя проявлял немалую смекалку, и я стал тревожиться, понимая, куда могут завести подобные размышления. Тать народ простой, скорый на решения. Самые легкие. – Завидные места! Такие, что князь Плеглав в хлеву живет, что хоромами называет. Да и мы в лесах последних белок доедаем.
Затаив дыхание, я ждал, понимая, что для себя Залазя все уже решил. И не ошибся.
– Надо было его там оставить, – как бы между делом бросил он. – Или тут придушим. А Другавке скажем, что сдох ведун, не сдюжил. Что думаешь, Комар?
И мои носилки остановились.
Однако узнать, что по этому поводу думает писклявый Комар, никому не было суждено, потому что откуда-то издали раздался вкрадчивый женский голос: