Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 43)
Мельком глянув на меня и поняв, что невольно перешел на монотонный говор наставлений юнцам, Ведающий виновато хмыкнул:
– Да-да. О другом мы. Так вот. Стали мы воспитывать найденышей, детей Обряда нашего. Каждый у себя. Часто связь меж собой мы держали, когда соколом вестовым, а когда и наведывались друг к другу. Чтобы опытом да знанием делиться, как обучение проходит, как дар Небыли проявляется. – Старик пожевал губами, огладил длинную седую бороду. Собирался с мыслями. – Ладно все шло. Росли дети, постигали науку ведунскую. А там, как смышленее стали да проворнее, так и умения дивные пошли. Поначалу чудно было, жутко, непросто. У Щаслава двойня та чуть все капище не пожгла. Хорошо хоть, не пострадал никто. Насилу тогда уговорил Щаслав не гнать пройдох-отроков вон из селения. Ведь не объяснишь, не втолкуешь прочим ведунам, что не от злого умысла то случилось. Но помаленьку учились в ладу со своими навыками жить дети Обряда, развивать их. Крепло и росло наше орудие от неведомой беды. Копили силы все дети…
Баян замолчал. Уставился в пол, будто искал там что-то заветное, драгоценное. Искал и не мог найти. И вдруг метнул в меня горестный взгляд, словно нож бросил. И тут же отвел.
– Нет, не все, – хриплым, незнакомым мне голосом проговорил наставник. – Кроме тебя, Неждан. Не было в тебе от Обряда ничего, ни капельки. Обычный ребенок. И ведь рос прилежным отроком, ведунские тайны постигал так, что учителя нарадоваться не могли, но… но каждый раз, глядя на тебя, мой мальчик, я видел пустоцвет. Сухая ветка на плодоносящем дереве. Сокрушался я поначалу, да потом и примирился. И то верно: не ждали тебя от Обряда, вот и не досталось от Небыли ничего. Чего уже волосы на голове драть? И решил я, что ведуном хорошим в мир тебя отправлю… И отправил.
Я смотрел на понурившегося, сгорбленного больше обычного старика, внутри меня оседали последние его слова. Горькие, обидные, неизбежные. И мне было… все равно. Никак мне было. И хоть на этот раз внутри меня не разрасталась та страшная гулкая пустота, но я чувствовал ее присутствие.
Да и что говорить, прав был Баян. Ну не получилось если из лишнего ребенка орудия грозного, стрелы в колчане Обряда для защиты Руси Сказочной, так что уж теперь? Человека хорошего вырастить – тоже дело непростое! И что не рассказал он мне ничего, тоже верно. Да и что бы открыл старый наставник молодому ведуну? Ты, мол, чарка пустая, огрызок от замысла, кривой гвоздь. Помогло бы это мне? Ни капли. Только поломало-покорежило. Не таил Баян от меня тайны, потому как и тайны никакой не было. Не мог же знать, предположить Ведающий, что пустое яйцо через много лет треснет, явив на свет… Кого?
Я и сам не знал.
Углубившись в свои размышления, я не сразу понял, что старик смотрит на меня. Ласково, заботливо.
– А как ты вернулся, как вошел в землянку, да еще и такой… – Старик сделал неопределенный жест рукой, показывая на меня. – Я сразу все и понял. Что проступила в тебе сила. И, сдается мне, про задумку нашу давнюю тебе кто-то учтиво нашептал. Имея, видать, для этого корысть. Но теперь, как глянул на тебя такого, страшная мысль закрадывается в мою голову. И от мысли той сердце дрожит листом осенним…
Баян чуть подался вперед, переходя на хриплый шепот:
– Не хочу верить в то, но и не верить теперь не могу. А что, если… – Он шумно сглотнул, и я вдруг понял, что великий и могучий всезнающий Баян боится. Боится искренне и люто. – Что, если ты не был лишним?
Он бегло оглянулся, словно высматривал за слюдой оконца невидимых соглядатаев, и подался еще ближе, так что я чувствовал лицом его жаркое дыхание.
– Что, если… она… – он перешел почти на шипящий свист, – так и задумывала? Обманула доверчивых ведунов, вложила-добавила в Обряд что-то свое, что-то потаенное. Тебя. И тогда боюсь я даже помыслить, а не на своих ли руках мы и принесли ту самую беду в родные земли…
Покинул я капище в тот же день, не оставшись на ночлег.
Слишком многое ворочалось во мне, слишком многое тревожило, чтобы задерживаться.
Я так и не сказал ни слова старому Баяну. Лишь поклонился низко и, все же не сдержавшись, припал на колено, прильнул лбом, очельем ведунским схваченным, к руке наставника. И почувствовал, как сверху на мою голову легла сухая теплая ладонь. И в тот момент отступила на миг и гулкая пустота, и сокрытая до поры в глубинах тень Лиха, освобождая место давно забытому детскому чувству покоя.
А потом я поднялся и спешно вышел из землянки.
Уходил я, ни с кем не прощаясь, не кивнув никому, не справившись о том, где наставник Стоян, не заглянув на дорожку к хромому Вячко. Чувствовал: не могу.
Когда ранние весенние сумерки уже опустились на землю, а родное капище осталось далеко позади, спрятавшись за двумя поворотами дороги, вдруг подал голос позабытый всеми Горын:
– Делать что будем, родное сердце?
Я пожал плечами. А что было отвечать?
– Не знаю, – погодя все же ответил я послушно ожидавшему черепу. – Много чего на ум приходит, да все скверное. Но сдается мне, что прав старый Баян. Лиха это задумка.
– Ты? – Мой спутник совершенно не удивился. Будто знал, что так и должно было быть.
– Да, – вновь кивнул я, со смачным чавканьем шлепая по раскисшей дороге. – То, что планы на меня у всех, – то давно понятно, но теперь совсем все ясно видно. Ведь коль так подумать, то это Лихо во мне силу свою, дар свой разбередить норовила. Не один раз на грани гибели, опасности смертельной вовремя подсказывала нужные слова наговоров. В Кощея не дала в последний миг влить весь ведогонь, выбросила прочь.
Я шел вперед, сам не ведая, что мне теперь делать. Хотя нет, вру! Знал.
– Что ж за планы такие у одноглазой, раз она так возится со мной, как… – Я замялся, поморщился, но все же договорил: – Как с ребенком.
Сравнение было горьким.
Предел
Ночь уж давно шла на убыль. Исчез непроглядный мрак, и робкое, еще розовое зарево неуклонно пробивалось там, за далекими неведомыми землями. За три дня не доскакать.
Но здесь, в лесу, под защитой раскидистых елей, ночь все еще чувствовала себя вольготно. Тьма копилась под лапами древних деревьев, копошилась там. Ей было спокойно. Она останется здесь даже тогда, когда придут яркие солнечные дни. Потому что никогда тепло и свет не пробьются сквозь густой покров леса.
Тьма поворочалась, устраиваясь поудобнее на хвойном стылом ковре. Лишь только раз фыркнула недовольно, покосившись на тухнувший уже чахлый костерок, что чадил на небольшой полянке неподалеку. Фыркнула – да и забыла. И правда, есть ли ей дело до таких мелочей, как огонь, все еще пытающийся жить в сырых ветках, или же одинокой сутулой фигуры, сидящей на пне? Нет, совершенно нет дела, а потому тьма совсем скоро задремала, забыв и про рассвет, и про костер.
Мужчина сидел на старом трухлявом огрызке коряги, который некогда был могучим дубом. Он кутался в громадную, просто невероятных размеров черную шкуру медведя. Истрепанная, порядком замызганная шерсть топорщилась во все стороны сотней шипов, и оттого создавалось ощущение, что на поляне замер гигантский еж. Ворочается, фырчит.
Вот и теперь ночной постоялец поелозил, устраиваясь поудобнее, вытащил наружу руку. Он хотел было взять ветку, чтобы пошурудить костер, но передумал. Понял, что дело гиблое и умирающее тепло не вернуть. Метко плюнув на угли, странный человек все же откинул с головы тяжелую шкуру и жадно втянул ноздрями морозный воздух.
– Зима, – хрипло сказал он, выпуская целое облако пара. – Хорошая пора. Мертвая. Все в мире замирает, застывает, будто в страхе. Словно ребенок перед несущейся на него лошадью кочевника. И каждый раз ты думаешь, что вот теперь-то мелькнет ледяной клинок, оборвется чья-то жизнь. И наступит вечная зима, вечная смерть. Но нет… круговорот неумолим. И вновь зазвенит капель, зажурчат ручьи. Совсем скоро.
– Как ты ладно поешь, колдун, – ответили из темноты. Голос говорящего был тих, неразборчив. Почти шепот. Шелест. Но мужчина в шкуре, казалось, прекрасно слышал все. – Может, пойдешь в площадные сказители?
– Нет, – сурово оборвал тот, кого назвали колдуном. – У меня другие планы и цели, мой друг. Я к ним шел столько лет, столько лет…
Он сжал кулак, сухой и бледный. Посмотрел на побелевшие костяшки и продолжил:
– Я все положил ради этого! Десятки, сотни жизней и судеб. Все ради одного момента, который теперь так близок.
Где-то в сумерках хихикнули. Почти беззвучно, сухо.
– Так чего ты ждешь, колдун?
Мужчина недобро покосился в сторону невидимого собеседника и криво усмехнулся, отчего уродливый шрам на его лице задергался, зазмеился потревоженным червем. Нервным, дерганым жестом он огладил черную бороду, уже битую местами сединой, и вновь посмотрел на свою руку.
Ладонь слегка, еле заметно дрожала.
– Ты боишься, – безошибочно угадали из темноты. Впрочем, в утверждении этом не было ни насмешки, ни вызова. Ничего не было.
Колдун не ответил.
Он встал, резким движением скинув с плеч шкуру. От его тела поднимался пар, видный даже в предрассветных сумерках. Худое тело покрывала теперь лишь черная рубаха, такая длинная, что грязный подол мерзлым колом елозил по снегу. По всем краям тянулась вереница странных, нечитаемых рез-засечек, вышитых белым по черному канту. Напоминали они хлопья пепла, разлетевшегося в ночном небе. Одним движением сорвав с пояса походную котомку, человек стал копаться в ней и вскоре бережно, очень бережно вытащил наружу небольшой сверток мягкой кожи. Не спеша, с трепетом развернув кончики, он переложил на ладонь драгоценное содержимое.