Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 20)

И, решив надавить на родное, самое ценное для любого домового, я добавил вкрадчиво:

– Сам знаешь, коль кормильцы в семье сгинут, то начнут разъезжаться люди из моровой деревни. Уйдет лад и достаток. Останутся дома пустые, покинутые.

И замолчал, выжидая. Самое страшное было для любого хозяина избы – это потерять род потомственный, чтобы люди оставили жилище, заперли засовы. И вдруг острым кольнула старая память, будто встало перед глазами зимнее поле, покосившиеся хаты и два маленьких существа у самого порога… И будто холодом повеяло среди солнечного дня.

Я моргнул, силясь прогнать морок, и стал ждать.

– Не твоего ума это дело, ведун, – наконец пробасил домовой. Он так и не показался мне, оставаясь лишь черной возней в углу на границе Были и Небыли. – Иди своей дорогой. Мы сами это дело сладим. Между людьми и нечистью не лезь, не бери ношу непосильную, а то…

– Да что ты с очельником нянчишься аки с дитятей? – От звонкого писклявого голоска резануло уши. И по сварливому тону я сразу догадался, что приструнить слишком говорливого мужа явилась кикимора. Востроносая бабка не явилась лично, однако ж голосила так, будто сидела у меня прямо на плече. – Катись, катись, ведун, восвояси! Ничем ты тут не поможешь! Ты давай топай туда, где всамделишно помощь нужна, а тут мы сами с нефырями [7] разберемся, сами укорот найдем. Тем, кто уклад нарушил, суждено сгореть, как сгорели… Тьфу ты, пропасть! Ничего тебе старый не скажет более, а коль будешь стращать да лаптями размахивать, то смотри, ведун, места у нас дикие!

После этих слов я ощутил, что кикиморы больше нет рядом, пропала чуйка, и лишь черное шевеление в углу, пропадая, ухнуло басом напоследок:

– Иди своей дорогой!

Я в недоумении застыл как стоял на пороге горницы. Страшное, видать, тут приключилось, что кикимора да домовой гонят ведуна прочь.

– Сдается мне, добрая получилась беседа! – ехидно крякнул с навершия Горын, за что получил звонкий подзатыльник.

Уже битый час я сидел на широкой, слегка покосившейся завалинке подле берега. Крутой обрыв, что уходил сразу подо мной на добрых два саженя, почти сразу упирался в темные воды реки. Видать, не сошла еще с разлива матушка. Денек был погожий, теплый, а потому поодаль, в зарослях одолень-травы, резвилась детвора. Бабы (уж не те ли, что окружили меня сразу по входу в деревню?) возились на мостках, оббивая песком тряпки, а вдалеке пара сухоньких дядек снаряжали лодчонку на промысел. Народу вокруг было немного, по дню почти все ушли на поля, а потому я мог без лишних глаз посидеть и покумекать над произошедшим.

По всему выходило, что какой-то разлад случился между селянами и нечистью. Скорее всего, именно эта пятерка бедолаг, что метались нынче в избах в горячке, чем-то не угодила небыльникам. Не угодила люто, если судить по воздаянию. Также было понятно, что больше нет смысла дознаваться ни у кого из дворовой или родовой нечисти: уж коли домовой-голова от ворот поворот дал, то остальные и подавно. Не посмеют они ослушаться верхнего дядьку.

– Диковинно выходит как-то, – вслух стал размышлять я. – Коль разобиделась деревенская нечисть на что, то, как обычно, или в молоко напрудили бы, или ночью в нужник провалили, или, на худой конец, голову непутевую б кочергой разбили. Потому как не будут домовые небыльники злобствовать супротив людей: крепко они бытом повязаны. Да и силенок таких нет у них, чтобы горячку слать. Ни кикимора, ни домовой, ни даже овинник такое не потянут. Нет, никак не потянут.

Я наклонился, сорвал длинную травинку и, закусив ее, стал глядеть вдаль.

Горын молчал.

– Что-то мы упускаем, костяшка, – продолжил я, чувствуя вину за недавний подзатыльник. – Какая-то общая беда связывает всю эту пятерку, как ладонь скрепляет пять пальцев. Но вот что, мы так и не дознались.

– Будем допытываться до небыльников, пока не выведаем, – бросил череп хмуро.

Я с легким недоумением покосился на Горына.

– Дивлюсь я с тебя, друже, – протянул я задумчиво. – Никак в толк не возьму, чего каждый раз ждать. То ты готов за малое добро насмерть стоять, а порой кажется, что с легкостью спалил бы весь мир в огне…

Я осекся, запнулся. В огне! Вот же дурень, растяпа. Кикимора, балаболка, обронила лишнее, проболталась, а я и пропустил мимо ушей. Востроносая как сказала? «Суждено сгореть так, как сгорели…» – да и примолкла.

– Вот же костяная твоя голова, – выдохнул я и, кликнув пробегавшего неподалеку мальчишку, спросил: – Скажи, малец, а не было у вас недавно пожаров иль огня какого дикого?

Шустрик остановился, подняв целое облако пыли, смешно шмыгнул шелушащимся обгоревшим носом, оценивающе оглядел меня и ответил звонким голоском:

– А то как же, дядька ведун, было. Как с зимовья нашего знахаря Збигнева яги в Лес увели, так евойная жена недолго тут оставалась. Как только распутица весенняя сошла, так собрала пожитки да детишек и уехала. Куда, мне то неведомо, но мамка говорила, что в ближний острог к родне. Жаль, Варну, дочу знахарскую, забрали, мы с ней дружны крепко были…

Я оборвал словоохотливого мальца, пока тот не поведал мне все о Варне и прочих детских заботах:

– А пожар тут при чем?

– Как при чем? – Искреннему удивлению конопатого мальчишки не было предела. – Я ж говорю, дядька ведун, как баба та, жена знахарева, уехала, так не прошло и недель трех, как дом у нее и сгорел. Подчистую, дотла. И с чего бы? Мамка еще сокрушалась, что некуда поселить теперь нового знахаря. Коль такого зазовем, придется новую избу рубить.

– А где было жилище Збигнева? – спросил я.

– Так во‐о-он там, у самой речки. – Карапуз махнул рукой куда-то вдаль, смешно всплеснув непомерно большим рукавом. – На самом отшибе. То уж как всегда водится, что знающие люди да колдуны селятся особняком. Мамка говорит…

Но я уже не слушал дальнейших рассуждений, всматриваясь туда, куда указал мальчишка. Там, у самой кромки леса, где я и не удумал бы бродить, еле виднелись черные колья.

– Крепко помог ты мне. Блага тебе, малец. Уважил, – кивнул я польщенному таким вниманием ребенку, и тот, еще раз шмыгнув, смешно подтянул сползающую веревку на рубахе и припустил вниз, туда, где резвилась остальная детвора.

Я же поднялся, поправил котомку.

– Дурень я как есть. Про знахаря мне бабы чуть не в лицо тыкали, а я даже не почесался в дом его сходить. – Я щурился от яркого солнца и все глядел вдаль, на порядком уже заросшую тропинку к густым камышам. – А оно вон как. Чует мое сердце, что крепко связаны пожар давешний и горячка мужичков.

Череп лишь согласно клацнул зубами, и мы бодрым шагом двинулись к окраине деревни.

Пепелище удалось найти не сразу. Буйные травы успели вымахать почти в рост человека, погребя под зеленым ковром следы давнишнего пожара. Земля хоть и выгоревшая, а быстро опомнилась, разродилась молодняком. Разве что в самом центре, там, где были когда-то бревна пола, а теперь остались лишь черные хрусткие угли, все еще не решалась природа взять свое.

Я стоял на том месте, где когда-то был порог, и оглядывал то, что не так давно было домом знахаря. Тяжелое чувство разливалось внутри меня, давило. Пожар всегда беда, и не только потому, что лишаются люди крова и пожитков всех, а еще и потому, что гибнет в огне и та нечисть, что была частью избы. Не может улизнуть, сбежать из себя старик-домовой, негде спрятаться от огня озорникам-прокуратам [8] или ветошнику [9]… Так и пропадают они в пламени.

Хоть и остыли давно уголья, выдули ветра даже тяжелый дух былой беды, а все же чуял я – чуял гибель небыльников, что незримой тенью повисла над черными остовами пепелища.

Вздохнув, я прошел внутрь того, что осталось от дома. Даже покореженные остатки бревен и рухнувшая крыша прогорели почти полностью, и лишь закопченная дочерна печка нерушимым оплотом возвышалась трубой над всем этим печальным зрелищем. Под ногами неприятно похрустывала гарь, поднимая в воздух серую копоть.

– Вот тебе и нате, – отрешенно проскрипел череп, поводя огоньками глаз по сторонам. – Что думаешь, ведун?

– А чур его знает, что думать, – пробормотал я, ковыряя посохом обгоревший кусок доски, что когда-то был то ли столбушкой пряхи, то ли обломком корыта. – Одно чую точно, что из-за этой хаты мужики горят. Вызнать бы теперь, что стряслось.

Череп пожевал челюстью и подал голос:

– Так давай у баб вызнаем, что тут произошло да как пожар занялся. Оно многое прояснит. Уж кто-кто, а эти кумушки до разговоров охочие.

Я невольно поморщился: уж больно не хотелось мне вновь окунаться в женский гомон, силясь выудить хоть что-то разумное, – однако ж понимал, что делать было нечего. Горын дело предлагал.

Еще раз вздохнув, я прошептал над пепелищем наговор на покой-добро и побрел через высокую траву обратно к деревне.

Вслед мне из камышей щебетали неугомонные птицы.

Сыскать вездесущих краснолицую Паву и худющую ее подругу-соперницу мне удалось почти сразу. К моему удивлению, в этот раз бабы вели себя чинно и без лишней сутолоки поведали историю пожара.

И выходило по всему престранное дело. Как уехала жена знахаря-покойника к родне в острог, как остался дом пустой, так стали селяне думать-кумекать, где бы нового лекаря или колдуна зазвать, потому как любому известно, что без знающего человека при селении мигом достаток на спад пойдет. Да и брошенный дом под боком – дело недоброе: с каждым годом будет покинутый домовой Небылью обрастать да дичать. А такая дурная слава опять же не на благо урочищу. Думали, кумекали местные, на торжищах да в городищах выспрашивали, вызнавали, да все впустую. А время меж тем шло. И стали твориться в окрестностях дела странные. То рыба на дно уйдет и улова нет неделями, хотя срок как раз пришел, то в полях позарятся проказничать боровички из соседних лесков. Вреда, конечно, немного: так, то камень под колесо телеги кинут, то подпругу у лошади ослабят при покосе на постое, – да все одно приятного мало. Будь жив Збигнев, то разом бы на такое укорот нашел, нужными травами да шепотками заговорил, но нет больше знахаря. Не ведуна ж выискивать по такому делу, право слово. Чай не ырку забарывать надо или укорот на вурдалака искать…