Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 19)

И случилось чудо из чудес: хабалки разом притихли и, кажется, даже взирали на меня теперь с некой толикой уважения.

Я кивнул и продолжил, стараясь не расплескать капли внимания:

– Как уже было сказано, явно что-то общее было меж всеми хворыми. Все что угодно. Может, ходили куда вместе, на ночной лов например, или же пили-едали что-то разом, что лишь у них было, да одно на всех. Смотреть надо, думать… вызнавать. – Я чуть не стукнул себя ладонью по лбу. Совсем бабы голову задурили. Ведь первым же делом спросить про другое потребно было. – А что знахарь ваш сказал или ведьма? Осмотрел ли больных?

В том, что в этом урочище должен быть хоть плохонький, а травник-заговорник, я не сомневался. Деревенька была пусть и небольшая, но с первого взгляда было видно, что зажиточная. Тянулись вдоль реки ухоженные ладные домики, красовались резными ставнями да росписью на воротах. С одной стороны была вода, щедрая на рыбу, с другой – добрые поля. На отшибе, конечно, но явно не захудалая, в какую не то что купец, а путник случайный не заглянет. А потому какой-никакой знахарь уж точно поселился бы, обжился. И с урожаем слад: какого полевичка укоротить или же обряд урожайный заговорить; и людям подмога: хворь да увечья подлечить – такое, на что ведуна не надо. Тут явно при деле был бы. Однако ж отчего-то бабы вдруг притихли совсем, потупились, стали бормотать невнятное.

– Был у нас лекарь, – буркнула одна, глядя в дорожную пыль и отгоняя за подол юбки голозадого мальчонку-сынишку. – Да только сгорел этой зимой от горячки. В леса ходил зимостой собирать, вот и застудился.

– А нового так и не сыскали, – добавила худощавая, уже не опасаясь стоять рядом с буйной Павой.

– Так кто ж недужных смотрел? – слегка опешил я.

– Мы и смотрели, – хором заявили бабы.

С наконечника посоха еле различимо хохотнул Горын.

На то, чтобы оглядеть несчастных, у меня не ушло много времени. В сопровождении всей честной бабской компании, а также не менее шумной ватаги ребятни я шествовал от дома к дому, где обитались хворые, и под конец обхода убедился, что тетки все описали весьма детально и обстоятельно. Действительно, у всех пяти мужиков наблюдалось глубокое забытье, перемежаемое стонами боли, а сами они были горячечными. И впору сказать бы мне было, что припекло бедолаг простой болезнью, может, застудились где разом, и присоветовать женушкам их настои да мед, а заодно отчитать за то, что почем зря ведунам голову морочат, если бы не одно но. У печи, лавки или ложа каждого из бедняг я чуял легкий след нечисти. Так, слабый, еле заметный, но был тот одинаков и не принадлежал никому из домашних небыльников.

А потому, выйдя из последней хаты, я уже знал, что задержусь.

Кое-как отвязавшись от надоедливых баб (а спровадить их получилось, лишь загадочно заявив, что теперь ждут меня дела тайные, ведунские, для чужого глаза закрытые), я брел по деревне.

– Что думаешь? – тихо шепнул я Горыну, чтобы не привлекать лишнего внимания, посматривая, не увязался ли кто следом.

– Думаю, что своей дорогой нам идти надо, родное сердце! – поддержал тон мой спутник, так же тихо и заговорщически просипев в ответ. – Хворые неделю уж горят, не померли еще. Почихают дня три и…

– Прощай молодость. Получите место у княжьих хором, – передразнил я Горына старой прибауткой ушкуйников. – Не простая это зараза, чтобы настоями отпоиться. Чует мое сердце, не простая.

Горын, который явно решил обидеться, отыгравшись тем самым за свою путеводную оплошность, буркнул зло:

– Тогда чего меня спрашиваешь, раз все решил? Сам знаешь, что коль дело пахнет дурным, то у местных дворовых небыльников надо повызнавать. Нет же, развел тут цацки-пяцки: «что думаешь», «как быть»!

И он зло клацнул челюстью, вызвав испуганный лай какого-то пробегающего пса.

Я лишь пожал плечами и двинулся к самой богатой по убранству избе. Прав был череп: первым делом потолковать надо было б с домовым. И желательно с самым головным.

Не составило большого труда отправить восвояси старосту со всем его многочисленным семейством. Точнее, из близких-то в доме и было разве что несколько дочек-молодок да старуха, что сновали по хозяйству, зато разного рода дедья да прочего, незанятого на дневных заботах люда было столько, что не протолкнуться. То ли вече какое сообразить норовили, то ли сход, однако же одно только появление ведуна, да еще и с черепом на верхушке посоха, мигом повымело всех любителей почесать языком. Самого же старосту я, предварительно почтительно поприветствовав да отбив в красный угол пращуров все поклоны, мягко, но настойчиво препроводил к выходу. Попутно собрав и охающих да хихикающих девиц. На робкие протесты лишь заявил строго, что буду здесь проводить дознание нечисти, потому как возложена на меня великая ответственность всеми бабами селения во главе с Павой. При упоминании толстухи в цветастом чепце со старосты сошел весь крас, он разом перестал отнекиваться и зайцем выскочил на подворье, оставив все жилище в мое распоряжение.

– Сразу видно, кто в урочище настоящий голова, – усмехнулся я и, развернувшись, вошел обратно в дом.

Дверь затворилась без шума.

Издавна так заведено, что коль хочет сам небыльник явиться, то увидеть его может любой, хоть ведун, хоть случайный заброда, но если артачиться вздумает, то немало надо сил приложить, чтобы вытащить, клещами выцарапать его из кружения. Даже нам, очельникам, приходится немало чутья прикладывать да взор напрягать. А уж как дело касается такого упертого дядьки, как домовой, то выносите покойных, потому как нипочем по доброй воле не явится, коль нет такого в нем желания. Очень своенравная нечисть – хранители дома. Однако ж на все есть укорот. Для того мы по свету белому и ходим, стаптываем поршни.

Пошарив по многочисленным светлицам (больше для того, чтобы проверить, никого ли не притаилось из домочадцев, нежели в поисках дядьки), я направился в горницу, туда, где развалилась толстушка-печь. Даже в теплый день была она натоплена, тихо гудела и пахла хлебным ароматом и выпаркой. Мельком оглядев просторную залу и отметив еще раз, что весьма богато живут местные – вон у головы даже стол резной дивной работы да трон такой, что не у каждого воеводы сыщется, – я стал бродить вдоль стен, постукивая ладонью по бревнам.

– Гой еси, хозяин добрый, – ласково звал я то и дело. Сам же, собрав все свое чутье в кулак, всматривался в углы и за печку, силясь выглядеть хозяина. – Дедушка-а, выйди-покажись! Есть о чем нам с тобой потолковать. Нежданом меня звать, ведун-очельник я, лад чиню меж Былью и Небылью. Недоброе что-то у вас творится, вот и зову тебя, старче, совета спросить. Как быть, как жить.

Приговаривая и не спеша вышагивая по горнице, я нет-нет да и прислушивался к ощущениям, но ничего. Тишина.

Только куры кудахчут за окном да где-то вдалеке верещат, играясь, детишки.

Позвав еще с полчаса, я окончательно убедился, что домовой никак не в духе вести со мной беседы, будь то о благе деревни или же о новых бусах для старухи-кикиморы. Уперся, старый! Порядком притомившись, да и если по чести, то разделяя желание Горына двигать дальше по нашей главной беде, я начал злиться. Понятно было, что негоже стращать дядьку, да еще и чужого, однако ж не зазорно было и прибрать к ногтю немного зазнавшегося небыльника. Потому, недолго думая, я вышел в сени и почти сразу вернулся, помахивая в руке лаптем.

Одним.

– Дедушка, не упирайся. Я и сам бы рад тебя не тревожить, но мое дело малое, сам пойми. Мне ж проходу не дадут бабы ваши, со свету сживут. Так что, печной хозяин, не обессудь. – Я грозно еще раз махнул плетеной обувкой и шепнул наговор. – Мне моя воля ближе, чем твоя доля! Будешь артачиться – посажу в лапоть и снесу в дальние дали, так и знай!

Это была злая, дурная угроза, но по-другому мне никак не вытащить склочного запечника. Само собой, я не собирался ни в коем разе ни засовывать в лапоть домового, ни тем более уносить прочь, обрекая и дом, и его самого на страшную, лютую гибель. Да и знал каждый ведун, что такой «выволок» будет стократ себе дороже после, однако же припугнуть хорошенько стоило.

И мои угрозы не заставили себя долго ждать. Не успел я тряхнуть еще раз плетенкой, как приметил, что в углу у печки, темном и закопченном, что-то завозилось. Никак не в силах разглядеть, я шагнул вперед и тут же был встречен грубым низким басом:

– А ну, охолонись, ведун! – Сказать, что говоривший не в духе, было ничего не сказать. В каждом слове, каждом звуке голоса клокотало еле сдерживаемое негодование. – Ишь чего удумал, в моем же доме стращать лаптем! А вот я тебя как огрею кочергой аль с полки горшок на голову твою пустую ухнет, каково будет? И никто мне слова не скажет поперек, потому как ты с угрозами через порог переступил. А?

– Не серчай, дедушка! – примирительно сказал я, пряча за спину лапоть-пугалку. – Перегнул, винюсь, да только и ты внемли мне. Беда у вас, сам знаешь, сам разумеешь. Небось с другими домовыми да кикиморами в пересудах. Да и сплетники-прокуды тоже что занятного бают? С одним вопросом я к тебе, старче. Видел я всех мужиков, что хворь подкосила, и везде учуял я нечисти след. Злой след. И нечисть не домашняя. Может, что слышал ты, что знаешь?