Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 18)
Там и тут поднимались мертвецы.
Умрун почуял силу, но…
Он не успевал.
Клекот и тявканье были совсем близко, и вот уже за дальними могильными столбами замелькали темные силуэты.
Один самый смелый, или самый голодный, вурдалак вспрыгнул на торчащий из навала земли кусок гробовой доски. Разинул широкую зубастую пасть, издав противный визг, затрепетал длинными развесистыми, как у нетопыря, ушами. Мелкое сухое тельце, обманчиво слабое на вид, подрагивало от предвкушения еды. И было ему неважно, что жратва по какому-то недоразумению вдруг будет двигаться и сопротивляться. Острые когти на руках и ногах трупоеда заскрежетали на доске, оставляя в гнилой древесине глубокие борозды.
И умрун не выдержал.
Он оборвал наговор на полуслове и ударил в наглого вурдалака силой Пагубы.
Черный кривой луч слетел с пальцев колдуна и врезался в бледно-зеленоватую морду трупоеда. Брызнул фонтан темной, почти угольной густой крови, а воздух мигом наполнился таким едким запахом, что дошло даже до нашего укрытия.
От ударившего в нос терпкого смрада меня чуть не вывернуло наизнанку.
То, что еще недавно было вурдалаком, медленно и смачно сползло в грязь, оставляя за собой склизкие разводы.
– Это он зря, – со знанием дела отрезал Горын. – Почти же закончил обряд. Так бы, может, и ушел, мертвяками прикрывшись, а так… Эх. Уходим отсюда, родное сердце. Только тихо! Не хватало, чтобы эти твари и нас почуяли.
И не успел он договорить, как в уши мне ударил оглушительный визг множества глоток. Вурдалаки, разъяренные гибелью своего сородича, больше не таились, не играли с добычей. Они рванулись разом со всех сторон, громадными прыжками перескакивая через развороченные могилы, походя отрывая куски от застывших в своих ямах мертвецов. Трупоеды рвались к колдуну, памятью поколений помня свою ненависть к подлым прислужникам Пагубы…
Прихватив череп и не заставляя себя уговаривать дважды, я стал шустро отползать с холма. Но, все же бросив взгляд вниз, к подножию, я увидел, что умрун еще пару раз смог ударить черным лучом и, кажется, даже срезал на лету одного или двух вурдалаков. Но уже через миг он был сбит с ног и почти сразу скрылся под грудой суетливых тел трупоедов.
Лишь быстро замелькали едва различимые взмахи острых когтей.
Только к рассвету мы выбрались к незнакомой дороге.
Всю ночь я, спешно перебирая ногами, не чувствуя уже ноющих суставов, вслушивался во мрак, боясь, что вот-вот раздастся за спиной жуткое тявканье.
Горына я благоразумно притулил на навершие посоха. Волшебные глаза моего спутника отлично видели в ночи, и так легче было не заплутать.
Первые лучи солнца едва тронули верхушки елей, когда я почти без сил повалился на покатый мшелый камень у обочины дороги. Тяжело дыша, я обратился к Горыну:
– А что, можно так и чернокнижников с босорками выискивать? По смраду Пагубы?
– Нельзя, – буркнул череп. – Нет в них еще Пагубы. Они на уговор с ней идут, чтобы потом силу обрести и дорогу в Лес миновать, обмануть Мару. Для того зло и вершат, чтобы выслужиться. Потому как, после того как сделку заключили, одна дорога у них: в нежить. Коль вдосталь горя принес люду доброму, то быть тебе умруном аль ератником. А может, и пагубырем!
– А если мало, то в упыри. В тварей, себя не помнящих и покоя не знающих, – закончил я задумчиво. – Незавидная участь.
– То мне неведомо. Может, награда того и стоит, – хмыкнул Горын, и я в очередной раз за эту беспокойную ночь ощутил нехорошее чувство, что этот хитрый старый череп знает гораздо больше, чем может показаться. Прячет это за болтовней да прибаутками. А еще мне почудилось, что не только от праздного любопытства потащил меня мой спутник подивиться на незадачливого умруна. Только для чего, я в толк взять пока не мог.
Отдохнув немного, я поднялся и, прихватив посох, повернулся обратно к лесу.
Туда, откуда мы не так давно выбрались.
– Ты это куда собрался? – опешил Горын.
– К погосту, – спокойно ответил я. – Упокоить его надо. Мертвецов закопать, наговоры обережные положить. Не допущу я, чтобы здесь развелись вурдалаки. А то норы себе здесь накопают… потом другим выводить эту напасть! Негоже так. Так что, пока день и трупоеды не вернулись, надо нам управиться.
Горын что-то начал ворчать про спасение Лады, про срочность, но я уже его не слушал.
Не дело ведуну такую пакость, как растревоженный погост, за спиной оставлять.
Да и умруна схоронить надо, коль от него что осталось.
Свои счеты с Пагубой он свел.
Шишига
Они обступили меня разом и голосили так же – все вместе. Всего-то пять баб, а подняли такой грай, будто собралась вся деревня. Я раз за разом пытался то перекричать горластых наседок, то образумить, то вообще взять в толк, чего от меня хотят, но меня как будто не было слышно. Привычный к тому, что люди с почтением относятся к ведунскому очелью, а потому стараются со всей обходительностью разъяснить беду, я теперь немного опешил и как итог лишь стоял в окружении шумных теток, раскрывая рот, как рыба на суше.
И ведь оказался я в этих краях только потому, что всезнающий Горын решил провести меня до дальних лесов самой короткой тропой. Которая оказалась на поверку таким путаным и непролазным путем, какой только можно было сыскать. Лишь после трех дней блужданий по буеракам да буреломам, за которые череп узнал про себя еще немало нового и непотребского, я выбрался-таки на некое подобие дороги. Невесть какая, конечно, но, судя по колее, и езженая, и хоженая. Вот она-то и вывела нас через пару часов к небольшому урочищу домов на шесть-семь, не более. И ведь угадай я заранее, что впереди селение, то непременно обошел бы чащами, миновал от суеты подальше, так нет же: первые плетни окраинных хат почти что вынырнули из-за околицы и ближайших раскидистых елей. А там уж лай собак да крики вездесущей детворы выдали меня с головой, и совсем скоро меня облепили те самые бабы, что теперь неистово голосили на все лады. И были они так заняты этим делом, что даже притихший до поры (неужто вину за собой чуял, путеводный клубок самозваный?) череп нисколько не смущал горлопанок. Подумаешь, нацепил головеху на палку, эка невидаль! Вот то ли дело у нас…
Я, разбитый в пух и прах, стоял и внимал.
А вокруг роился гвалт.
– Говорю ж: лежат недвижные. Глаза закатили, бледные, что твой мертвец, говорят непонятными наречиями!
– Тьфу на тебя, баба-дура, не видела и не привирай! Тебе дай волю, так ты и домовому крылья прибаешь! Говорят же, что недвижные они, будто спят, разве что стонут иногда. Да еще горячие, что твои уголья…
– Это как же они спят и стонут, а?
– Как твоя Беляна вчера в стогах за дальними овинами, так и стонут!
– Что ты сказала, охальница? Вот я тебе…
И такое творилось уже битый час, за который я все же смог для себя уяснить, что случилась с местными мужичками беда-кручина. С неделю назад свалились все они то ли с горячкой, то ли с лихорадкой, что терзала их неотступно с того самого момента. Можно было б и на мор подумать аль проделки сестриц-лихоманок, верных приспешниц одноглазой, да только не всех повалила-то напасть. Как разом полегли те пятеро несчастных, так больше и не было новых, кого хворь бы прибрала. Ни баб не трогала, ни детей малых. Уж то любому известно, что любят пади разные первым делом ребятишек, потому как еще неокрепшие они и добыча легкая. А тут нате: здоровые мужики только и полегли. Что за недуг такой диковинный?
Все же потихоньку силы баб иссякали, и я смог задать внятные вопросы.
– Не голосите наперебой, люди добрые. – Я заговорил громче и поднял руку. – Растолкуйте, что общего имели мужички те, может, где вместе промышляли аль обитались?
Одна из теток, пышная телесами и донельзя раскрасневшаяся, поправила цветастый чепец и съязвила:
– Тю! Да знамо дело, что и на промыслах рыбных вместе бывали, и в полях, и где-то сладить аль гуляния какие, то тоже все. У нас, значится, не острог многолюдный иль град стольный, чтобы за всю жизнь сосед соседа не повстречал. Считай, с дюжину изб да овинов вдоль речки раскинулось, да и все. Потому вместе они были, само собой!
– Только, – я пропустил мимо ушей издевку хамоватой бабы, – остальные мужики в селении не захворали. Раз скопом всегда одно дело делают, то и полегли бы все, недуг общий подхватив.
Вторая баба – видать, извечная соперница краснолицей, – тощая, как кочерга, и носатая, как кикимора, тут же взвилась на толстуху:
– Я тебе что говорила, Пава? Тебе лишь бы охаять да набрехать. Твой Чемяка ж тоже свалился с остальными, небось какое темное дело и творили на всех, а?
– Да как ты… – задохнулась от гнева Пава и покраснела еще больше, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. – Да я тебя!
И она поперла на попятившуюся бабу-кочергу подобно раненому вепрю, и быть бы драке, коль я бы не прикрикнул что было сил. Потому как уж больно утомил меня бабий грай.
– Цыть! – В горле от резкого возгласа разом засаднило, но я умудрился не закашляться и продолжил строго: – Разорались! Коль помощь нужна, то ясно говорите да на мои вопросы отвечайте, а коль вам погорланить хочется, словно на торжищах, то оставайтесь, а я своей дорогой пойду!