Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 30)
— С дворней… — Он замялся и скривился. — Что остались дела, я все справил. Пойдем, Отер, сын купца Вала. Пойдем забирать Избаву.
— Может, телегу? — встрепенулся юноша и стал зачем-то озираться, будто и впрямь удумал вот так враз сыскать ее.
— Не пригодится тебе телега, — бросил урод. — Только этого оставь.
Он кивнул в сторону дядьки. Будто плюнул. Когда же парень хотел возразить и самой грубой речью поведать о друге верном, то колдун лишь воздел узкую ладонь:
— Нельзя ему туда. Я обряд только провел… Мало ли.
И дядька вдруг придержал выступившего вперед молодца и согласно кивнул. Подожду, мол.
Колдун же уже нырнул обратно во вход терема, откуда лишь недавно неслышно появился.
Когда они вновь оказались в той самой горнице, Отер поначалу думал, что надобно вынести им тело княжны. А потому не совсем понимал он и ненужность телеги, и отчего это дядька вдруг покладисто согласился со взбалмошным и странным колдуном. Все же домовину с Избавой сподручнее выносить вдвоем, да и после…
Но все эти размышления вмиг улетучились, стоило парню опять взглянуть на лицо покойницы. Нет, она все также лежала неподвижно в своем пристанище, как и прежде бледная и словно спящая, но что-то теперь неуловимо изменилось. Походила она именно на усопшую, пусть только что, но… Это чувство поселилось в молодце разом и обосновалось где-то внутри.
А еще зачем-то были погашены лучины, и по комнатке блуждал предрассветный сумрак, отчего все казалось будто смазанным, неверным. В растерянности юноша стал оглядывать покои княжны, и тут он увидел: подле домовины, почти у самого изголовья, стояла она.
Еле различимый зыбкий силуэт, знакомый хрупкий стан, сложенные по привычке перед собой руки, слегка горделиво вздернутый носик. Да, это была Избава. Пусть теперь напоминала она больше сизый туман, прозрачный и неверный, но все же не узнать ее было невозможно.
Девушка застыла неподвижно, понурив голову, и могло показаться, что смотрит она на себя саму, ту, что лежит нынче в саване.
— Любава! — выдохнул одними губами помутившийся от радости Отер и ринулся к возлюбленной, однако вдруг обнаружилось, что сделать он этого не в силах. Мало того, даже крохотного шажочка ступить не удалось.
Не понимая, что происходит, он с силой дернулся раз, другой, но невидимые оковы только крепче сжимали, и вскоре в руке дернула резкая боль. Юноша с хрипом обернулся и обнаружил, что Ханур держит его.
Да так, что не шелохнуться, не крутнуться. Тот самый щуплый, несуразный колдун с уродливым лицом, повадками старика и глазами полоза. И ведь цепко как легла узкая ладонь его на запястье парня. Тиски, не ладонь.
Все еще не понимая, что творится, Отер рванулся еще раз в надежде добраться таки до княжны. Даже не удосужился спросить, отчего это самый лучший друг Избавы вдруг решил не пускать любого к ней.
Дернулся сильнее, еще сильнее.
И со стоном припал на колено — такая боль пронзила все тело.
А перед его лицом почти в упор уже тускло поблескивали глазки Ханура.
— Не смей! — прошипел колдун, и юношу пробрала дрожь. Говорил не старик, а тот. Тот самый, кто давеча ночью лишь выглянул из-под личины, а теперь же высунулся целиком. Страшный, жуткий, беспощадный. Знающий! — Не смей касаться ее, щенок! Три дня и три ночи нельзя трогать ведогонь неприкаянный. Себя она не помнит, никого не помнит! На мне она завязана покамест, я держать и буду. Иначе…
Взгляд колдуна врезался все сильнее в юношу, пронзал нутро, заползал в самую суть. И плелась паутина чужого голоса:
— Иначе почует жаждущий жизни ведогонь сосуд живой. К тебе кинется. В тебя кинется. Быстро тогда двоедушником век закончишь. А мне потом все сызнова…
Ханур осекся. Умолк. Отвел взгляд, и пропало страшное наваждение. Перед согбенным Отером стоял все тот же неказистый сутулый бродяга в черных лохмотьях. Моргал чуть растерянно и бормотал что-то себе под нос.
Да еще безучастно, как и прежде, парила дымкой княжна у изголовья собственного тела.
— Да, да! — еще раз пробормотал старик, озираясь и глядя то через одно, то через другое свое плечо. Теперь он напоминал тех несчастных нищих на рыночных площадях, что поражены были безумием. Но почти сразу он взял себя в руки, глянул на юношу и хмыкнул чуть виновато. — Успеешь еще с ней проститься. Будет такая оказия. Как шагнем в Пограничье… Там все себя ненадолго вспоминают. А пока что — меня слушай во всем. Уяснил?
Отромунд невольно сглотнул и кивнул.
На дух Избавы он старался лишний раз больше не глядеть.
Рассвет резал розоватыми лучами нависшие над острогом тучи.
Холодная роса уже осела на жухлые травы, отчего поле казалось каким-то склизким. Грязь дороги, за ночь успевшая затвердеть и теперь похрустывавшая под ногами, чернела среди рыжеватого полотна и уходила вдаль.
Пропадала в черном еще лесу.
Позади остался Опашь-острог, непривычно тихий и печальный. Даже редкие ладьи, что можно было приметить возле пристаней на темное ленте реки, и те казались заброшенными. Но то было обманчиво — не пройдет и нескольких часов, как вылезут, сначала робко, а там и посмелее, первые любопытные. Начнут делиться слухами да пересудами. С широко распахнутыми глазами будут наперебой рассказывать друг другу про ужасы последних ночей, обильно приукрашивая все выдумкой. А там, глядишь, и раздадутся первые крики зазывал в торговых рядах, раздастся первый детский смех, завизжит первая девка, как бы невзначай ущипленная за бок молодцем. Закипит вновь жизнь, забурлит. И никак иначе.
Разве что спустя пару дней все же осмелятся княжьи дружинники заглянуть в покои старого Осмомысла, чтобы обнаружить там бездыханное тело владыки. Да и прихоронят по-тихому, тайком, после трех дней рубки мертвячьей великого воеводу на окраине, за частоколом. Три могилы будут средь высокой травы — князя да двух его верных слуг, братьев-однобрюшков Нравичей. И никто не сможет объяснить, когда и как умер выживший витязь, сторож брата своего. Да и надо ли? Правильно говорят мудрецы — с глаз долой и ладушки.
Но то будет позже, а пока…
По стылой с ночи дороге уходили трое.
Крепкий широкоплечий парень, кряжистый воин в древней кольчуге и щуплый старик-бродяга да еще… девица в простом белом сарафане, в какие обычно обряжают на погост или свадьбу…
Четверо?
Нет. Видать, почудилось в сумраке. Шалит рассвет.
Трое покидали Опашь-острог. Уходили в Лес.
Те, кто встречал этого злого духа, сказывают, будто выглядит он как нищенка неряшливая. Обряжена она в лохмотья драные, вид имеет дикий и отвратный. В глаза же ей и вовсе лучше не глядеть, потому как таится в них что-то дурное.
Бродят бадзулы обычно по обочинам дорог, прикидываются бродяжками да норовят путников аль переселенцев подманить, к ним прибиться.
Пакость наводят изрядно бадзулы. Все их кружение есть человека с толку сбить, запутать, нить жизни отмерянную перевязать иначе, скомкать да истрепать.
Сей злой дух заставляет людей оставить свой дом родной да идти бродяжничать, забыть кров и очаг. К кому подселилась бадзула, все у того из рук валится, все сердцу не милу. Будто искать начинает сам не знает чего.
Дабы не подселилась эта пакость да не вершила свои темные делишки, не утаскивала в свое кружение, надобно подмести в избе веником из осины сплетенным, а сор, что собран был, вынести далеко за забор, да в сторону иную от заката выбросить.
7. Сказ про разговоры темные да ключ к Пограничью + Глагол II
Уж неведомо, сколько проплутали они по лесам темным, болотам топким да дорогам пустым. На Руси и так нечасто встретить можно путника, потому как опасное это дело — выходить за ворота деревенские, а с приходом осенних стылых ночей так и подавно. Вот и вынужденным странникам за все то время не попалось ни разъезда конного, ни обоза торгового — нынче замерло все до первых снегов, что прибьют распутицу, скуют морозами непролазную грязь. Но притом, слава чурам, не докучали и мертвяки всякие да нечисть одичалая. Не лезли упыри да трупари, не шкодили луговички и кикиморы. Даже завалящий боровичок не норовил на постое умыкнуть из котомки краюху хлеба. Хотя тут оно, может, и понятно: кто бы в здравом уме, будучи даже нежитью, полез к такой странной троице? Небось, от колдуна уродливого за версту несло волшбой. Да дух Избавы…
При мыслях о княжне Отер все больше впадал в кручину и печаль. Стал он теперь молчливым да смурным, а на привалах обменивался лишь пустыми фразами с дядькой. Разве что нет-нет да и прилипал, будто банный лист, с расспросами к Хануру.
Не раз и не два отбрехивался колдун от юноши. И так, и эдак оттягивал разговоры да расспросы, а все же пришлось однажды держать ответ.
Случилось это темной ночью на одном из постоев. И вроде было все как обычно, развели огонь, натаскали хворосту для костра да веток для лежки (не в грязи ж лежать, право, а леса нынче мокрые) и расположились в круг, перекусить, значит, да ко сну готовиться. И надо ж было ведогоню Избавы вновь мелькнуть, метнуться неподалеку от Ханура дымкой призрачной, о себе напомнить.
Тут-то парня и прорвало.
Долго, видать, копилось, бурлило внутри.
Выпалил все он колдуну как есть. Что на душе лежало, что терзало. Да и прижал буквально к стене Ханура, припечатал, мол, отвечай на все без утайки. Иначе, клянусь предками, ни шагу более не ступлю.