Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 41)

Когда степь разом ухнула в черноту ночи (Отромунд все никак не мог привыкнуть к этой мгновенной перемене южных краев), обозники собрались у костров на отдых. В сам улус до завтра порешили не идти, нечего лишний раз глаза мозолить местным. У них свой уклад, чужой, дикий. Ну их, нечисть.

За похлебкой и пустыми вечерними байками, какие в обилии водятся у каждого степняка, время неспешно подобралось ко сну. Разговоры становились все тише, вялее, пламя сменилось тлеющими углями, и вот уже кто-то тяжело лез под телегу, а кто и вовсе задремал прямо на расстеленном плаще подле огня. Даже бдительный Девятко и тот дал слабину, выдохнул под защитой стана полканов и тихо прикорнул, как был, сидя, привалившись к колесу. Тут надо отдать должное выучке его ратников — все же пара бедолаг, что вытащили меж собой короткие соломинки, со вздохами растворились в темноте (дозор лишним еще никогда не был), и вскоре в ночи стали раздаваться привычные короткие посвистывания.

«Соловьи-разбойники», — ухмыльнулся Отер, протягивая руки к еще пышущим жаром уголькам. Сон бежал юношу. То ли конец длинного и диковинного пути, то ли близость заветной цели будоражили нутро. Сердце его колотилось, и все подмывало вскочить, прокрасться в стан, разведать хоть что-то. Где-то там, совсем рядом, лежал, томился в неволе желанный меч-кладенец! Он достанет, он сможет, вернется к дядьке да и похвалится, мол, смотри, ворчун старый, в Ржавой степи у самих полканов меч добыл!

Как и где, о таких мелочах сейчас Отер предпочитал не думать. По ходу разберемся, как говаривал удачливый атаман ушкуйников Ешка Безживот. То, что его самого как-то в землях Ылва в итоге прикололи деревянными кольями ко дну реки, упоминать не было нужды. Мало ли, дело прошлое.

Молодец сидел у костра, ерзал, как на ежа присел, и думал. Удаль требовала действия. Непременно отважного, хитрого или хотя бы неожиданного, а потому, лишь только затих последний обозник, а громкий разномастный храп раскатился над привалом, юноша ловко (как ему показалось) вскочил и нырнул во мрак.

Где-то неподалеку раздавался пересвист дозорных.

Черная, словно смоль, ночь царила вокруг. Была она так непроглядна, что порой казалось, что в паре шагов начинается не невидимая степь, а бездна, такая, что ухнешь туда и лететь тебе, лететь, да так и умереть в полете от страха, дна не достигнув. И чудилось то и дело, будто глядит оттуда нечто, таится, выжидает.

Отер тихонько, мягко ступая с пятки на носок, пробирался вдоль шатров. Он очень старался не шуметь, не хрустеть ломкой примятой травой, но нет-нет да и поглядывал во мрак. И впрямь прав был хозяин обоза — пытаться уйти Туда? Да кому ж такое в голову взбредет-то в здравом уме. Это надо было учесть. Самому нипочем не скрыться, а значит меч надобно добыть так, чтобы доброй волей с караваном обратно и тронуться. Но то ладно, пока что хоть выведать, краем глаза поглядеть на уклад чужеземный.

Посвисты дозорных от лагеря обозников становились все тише. Впору было б пугаться, как бы не заплутать, однако ж теплый свет лампадок, развешанных тройничками на столбах, бросал меж шатров робкий отблеск. Не давал заплутать впотьмах.

Признаться честно, у молодца планы не зашли пока дальше заветного слова «выведать», но уж больно зудило ему предпринять хоть что-то. Потому решил он действовать по месту. На крайний случай просто туда-сюда побродит, присмотрится, приметится. По его прикидкам до главного въезда в улус оставалось еще не менее двух сотен шагов, но то ему было и без надобности — в любой момент он мог нырнуть в прорехи навесов, углубиться в круговерть стана. И все же пока не решался на такое, будто опасался переступить невидимую черту между дикой степью и владениями полканов.

Порешив про себя, что нечего праздновать труса, блуждать так можно до зари, парень решил попытать счастья. Он остановился, собираясь с духом, и прислушался. За спиной трещала несметной тьмой степь, по правую руку еле различимо доносились освисты, а сам же стан был нем. И оттого веяло какой-то тревогой. Не может же быть так, чтобы живое место и звуками не полнилось. Даже когда все на покое, то все одно где скрипнет от ветра доска, где затрепещет полотно, где треснет искрами лучина аль загудит налетевший сквозняк. А уж коль лагерь конелюдей полон, то и подавно должно быть, небось, как в стойлах, а может…

Вот так размышляя о том, будут ли во сне ржать да брехать полканы или лупить себя хвостом по крупу, Отер резко выдохнул и шагнул вперед.

Он проворно перескочил несколько толстенных, что варяжный канат, веревок, которые держали навесы шатров, чуть не запнулся о колышек, который тоже мог бы служить доброй палицей, и выпрыгнул на утоптанную широкую дорогу. Чтобы почти сразу врезаться во что-то громадное и твердое.

Поначалу парень подумал, что ослепленный светом лампадок, которые с потемок показались вдруг неимоверно яркими, он не разглядел какой столб, но через миг юноше уже было не до мыслей. Задрав голову, дабы рассмотреть внезапную помеху, Отер от неожиданности и ужаса шатнулся назад, зацепился об один из канатов и рухнул на сидалище. Сидя на пятой точке, парень не мог сделать ничего более путного, как судорожно сучить ногами, взметая клубы пыли, и разевать рот в попытках заглотить воздуха. О том, чтобы искать на поясе заветный меч аль хотя бы отвести взгляд, он и думать забыл. Оно и понятно, коль такое чудище посреди ночи темной встретишь-налетишь, тут бы в штанах сухих остаться.

Из горла молодца все же начали исторгаться какие-то звуки, похожие на бульканье, но он все не мог заставить себя даже моргнуть. Перед ним, заслоняя собой тусклый свет, возвышался полкан. И был он таким, что сын купца уяснил одно — сказители и сказочники в жизни своей не видели этот народ. Потому как в их быличках не было и десятой доли того ужасного могущества, что веяло от конелюдя. Громадный, не меньше двух ростов Отера, он стоял на четырех крепких конских ногах, каждая толщиной с добрую сосну. И над крупом лошадиным росло тело человечье. Широкое, плечистое, темное. Шея и загривок его были покрыты копченой, почти черной кольчугой, а голову покрывал такой же темный шелом, из-под которого топорщилась клочьями рыжая борода. На конском крупе можно было приметить внахлест ремни, к которым приторочены были сумы да оружие. В крепком кулаке размером с две головы парня полкан сжимал копьецо. Таким вполне можно было с одного удара пробить ворота какого-нибудь града. Прямо с петлями вынести.

Парень продолжал тихонько булькать, не в силах собраться с духом. Уж больно внезапной и страшной стала такая встреча. И ведь как оказался такой гигант на пути, не было ни топота копыт, ни бряцанья кольчуги. А уж этот-то мог шуму наделать знатно, а появился словно по волшебству. Судя по облачению полкана, юноше «свезло» попасть на дозорного. Небось объезжал кругом окрестности, и тут выпал на него человечек.

С миг полкан разглядывал незваного гостя, поблескивая из черных глазниц шлема угольками глаз. Поводил неспешно плечами, дышал людской грудью и боками лошадиными.

Отер может и рад был бы зажмуриться от страха, да будто кто приковал его взгляд к ужасному стражу. Наконец, дозорный насмотрелся на пришлого и разлепил губы:

— Из обоза. Сюда влез. — Низкий рокот, похожий на далекий гром в степи, не спрашивал. Утверждал. Вот сейчас как тряхнет кольчугой, подымет копье да и проткнет блудного человечка. И будет прав. Слова никто не скажет. Полкан еще немного помолчал и добавил: — С умыслом шел.

Понимая, что теперь каждое мгновение на счету, пока стражник размышляет над собственными выводами, Отер все же собрался с духом и пискнул первую отговорку, что пришла в голову:

— П-по нужде я…

Полкан подался вперед, навис всем телом над сжавшимся от ужаса парнем. Хотя, казалось, больше и так было некуда. В далеком громе мелькнули молнии гнева:

— На землях полканов прудить удумал, людь? Это…

Что-то промелькнуло перед глазами перепуганного парня. Пестрым вихрем взметнулось, дернуло, заслонило собой, и уже запоздало понял он, что объявился откуда ни возьмись купец молодой. Тот самый хозяин каравана, любитель лихих скакунов. Встал между ним и стражником.

— Гой еси, хан! — выкрикнул он притворно радостно. — Не серчай, брат ветра, не то хотел сказать мой человек. То он от страха и ужаса, что ты внушаешь своим видом рассудком, повредился. Лепечет, что попало, чушь несет. Он-то в первый поход пошел, вот и любопытно стало, да?

Полкан, которому явно польстили слова об ужасе и трепете, подался назад, горделиво распрямился и манерно огладил громадной ладонью рыжую бороду. Кажется, купец попал точно в цель и знал, как усмирить гневного стража.

— Ты, обозник, — чуть смягчившись проворчал он, — своих жеребят в стойле держи. Зашибет кто походя.

Молодой купец часто кивал, поддакивал и уже совал что-то, видать, мзду, в опустившуюся ладонь. Так сказать, чтобы загладить оплошность и считать случай исчерпанным. Полкан взвесил небольшой мешочек, хмыкнул и уже совсем потеплевший к нарушителям, бросил:

— Прудить — в степи! Не здесь!

После чего развернулся всем своим громадным телом и неспешно потрусил прочь по дороге. Продолжать объезд, значит. Отер же, все еще не придя в себя и провожая взглядом чудище, вдруг понял с ужасом — конелюдь и впрямь шел абсолютно бесшумно. Ни топота, ни хруста, ни скрипа ремней. Лишь небольшие облачка пыли да втоптанные в землю следы копыт указывали, что только что он был здесь. Вот уж точно диво! Этакий подберется, ты и не заметишь.