Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 42)

Насладиться возвращающимися глупыми мыслями юноше не дали. Молодой купец резко развернулся и дернул сидящего за локоть, поднял того неожиданно легко и ловко. Не занимать силушки было явно. Он зыркнул на все еще растерянного Отера и зло прошипел ему прямо в лицо:

— Каждый раз говорю себе, коль берешь нового человека к полканам, то в первую ночь приковывай дурня к телеге, вяжи цепями. И каждый раз думаю, нет, ну этот-то с головой! И ошибаюсь! Не терпелось, да? До завтрего погодить не мог? Поглазеть надобно на полканов! Вот насадил бы он тебя на копье, башку твою непутевую на утро на пике выставил и был бы прав. Они на это дело очень спорые. — Он выдохнул и добавил чуть мягче: — Эх, лебеда, не ты первый, не ты последний. Будет тебе наука поперед куры в суп не лезть. А теперь пшел в лагерь.

Говорить, чтобы молодец не повторял ночных похождений, не стал. Итак видел, что парню хватило за глаза, и теперь будет он смирный да тихий. Купец слегка толкнул парня в спину, и оба тихо двинулись прочь от шатров к спящему постою.

Парень шел впереди и думал — ладно сложилось, что не заподозрили дурного. И впрямь, мало ли какая любопытность одолела молодого, захотел на дивных конелюдей поглядеть из сказок. Что взять с дурака.

Уже забываясь сном, усталый и все еще дрожащий после испуга, Отер приметил себе две вещи. Первое — вызнать про сокровища можно, не дикие полканы, не зверье лютое аль нежить безмозглая. Вторая — всегда надо держать ухо востро. Хотя уши как раз тут не особо и помогут, вон как неслышно гарцуют степняки.

Как там сказал купец? Братья ветра? Видать, не привирал.

Где-то в ночи устало пересвистывались дозорные.

Утро занялось хлопотами и суетой. Отер оглянуться не успел, а все содержимое телег уже перекочевало за пределы края улуса и теперь было разложено напоказ под одним из многочисленных навесов. Юноша очень быстро потерялся в пестром хороводе шатров, тропинок и натыканных тут и там шестов, а потому даже под страхом смерти он не смог бы сказать, как выбраться отсюда, и где вообще находился их развал.

Почти весь день все обозники были заняты делом, отмеряли куски тканей, зазывали покупателей и заядло торговались с то и дело подходящими полканами. Последних, надо сказать, днем оказалась в стане просто тьма. Они толпились у развала, грубо бранились меж собой, терлись лошадиными боками. Все рослые, громадные, статные и оружные. И все мужики! К слову, был этот табун неимоверно шумным — топали тяжелые копыта, скрежетали куски доспехов и перетяжные ремни, скреблись пышные бороды, басило множество голосов. Это не говоря уже о запахе, терпком крепком духе конюшен. Хотя Отер за время похода уже свыкся с этим чадом — очень быстро от всех обозников стало нести так, и тогда юноша еще и подумал, что наверное так он и запомнит запах степи. Не сухой ветер, уносящий душистое цветение диких трав, не дурманящую свежесть скорой грозы, а аромат потных тел, людей и животных. Вот также было и тут, среди полканов.

Глядя на жарко торгующихся конелюдей, на их низкие раскатистые крики и хруст костей под тяжестью могучих мышц, юноша начинал было думать, уж не приснилось ли, не привиделась ли ему вчерашняя ночная вылазка. Уж больно ненастоящим казался теперь тот полуночный страж-полкан, беззвучно скакавший прочь. Может и впрямь, прикорнул у костра, да и почудилось невесть что. Но стоило ему встретиться с хмурым взглядом молодого купца, как все сомнения в реальности давешних событий мигом отпадали.

И все же Отер не удержался. Между делом подошел к хозяину обоза, улучив момент, когда тот не был занят подсчетом барыша, и шепнул невзначай:

— Скажи, милчеловек, а отчего ты меня стражу на поживу не оставил? Монету бы сохранил, в траты не впал. Небось, почти всю мою плату за меня же и выложил?

Торговец отвлекся от сверки каких-то записей на берестяной ленте, поднял глаза на парня, и на короткий миг во взгляде его скользнуло что-то похожее на теплоту. Он огладил жидкие еще усы и вздохнул:

— Сказать по чести? Мне до тебя-то дела нет. Хоть и выплатил ты место в караване, да только я уж трижды пожалел, что тебя, непутевого, взял. — Он отвлекся, кивнул коротко какому-то пронесшемуся мимо полкану, но почти тут же продолжил: — Да только в Ржавой степи одно ценится дороже всего. Дороже злата, серебра, жизни и меча булатного. Молва! Дурная аль добрая, каждый ее сам себе добывает. Оставь я тебя ночью, не выторгуй у дозорного-мздоимца, и увидели бы поутру все твою голову дурную на одном из вот этих самых шестов. В назидание, так сказать. Все бы увидели, смекнул? И полканы, и мои обозники. Увидели бы да прикинули палец к носу — неужто купец Милад из Керста-острога людей своих не бережет так? Прямо бы не сказали, да вот скорые птахи слухов полетели бы перед нами. В каждое бы оконце постучали, на каждом крыльце поскакали от Радоши до Багр-острога. Чик-чирик. И косился бы мне вослед каждый, недобро бы косился. А в следующий раз, как навострился бы я с товаром ехать к полканам, аль к хасрам-кочевникам, то пошло бы со мной не два десятка добрых витязей, а пяток ватажников, мутных, как вчерашний кисель. И ни за какие отщипы серебра бы более я не заманил бы крепких воинов в сопровождение, да и торговые люди в складчину бы товар везти не согласились. Вот и сгубила бы меня молва. А все из-за одного непутевого дурня. Потому и слежу всегда за перваками, глаз не свожу. В ответе я за вас, потому как и за себя. Вот и весь сказ, парень!

С этими словами он вдруг как-то по-дружески хлопнул Отера по плечу, оскалился в широкой улыбке и тут же, без переходов, вступил в жаркий спор с каким-то седым полканом. Из мешанины выкриков и брани молодец только и понял, что конелюдь требует сбавить цену, поскольку это не бархат, а тряпье, которое и как настил для пленников класть стыдно. Молодой купец же яростно уверял, что на такой ткани даже султаны из Заморья боятся наложниц пользовать, потому как их небесная краса меркнет по сравнению с этим бархатом… и дальше вихрь краснословия взмывал на новый виток. Юноша лишь кивнул и побрел прочь, в тенек. Удивительно, но за неполный этот день он уже успел привыкнуть и к вечному гаму, и к дележке, и к толкотне, и к торговле, больше похожей на сражение.

Что поделать, тут так принято.

Только когда палящее светило начало заваливаться за края шатров, а все вокруг окрасилось в рыжие тона заката, у парня выдалась оказия, и он отпросился побродить по улусу. Обозники только рады были сбагрить неуклюжего помощника, а потому чуть ли не вытолкали его от развала. Лишь Милад наказал до ночи не шататься, да коль заблудится, высматривать наверху зеленое полотнище с желтыми вышитыми на нем лебедиными девами, и ткнул пальцем наверх. Мол, погляди да запомни. Юноша задрал голову и только сейчас приметил в прорехах меж навесов трепещущий стяг цвета сочной травы. Метка, значит.

— Да, — бросил вдогонку подобревший после удачного дня хозяин обоза. — И непременно разыщи шатер с сокровищами, поглазей, не пожалеешь! Очень им полканы кичатся. Там, почитай, собраны все доказательства их славы и побед.

Он воровато оглянулся и добавил украдкой:

— Как по мне, рухлядь ржавая, которой уж не один век, да только уважь. Местным лестно будет, уж очень гордятся. Да и занятно все ж, когда-то каждая безделица, что в том шатре валяется, у богатырей добыта в спорах да сражениях.

Отер хотел было спросить, как же ему в этой чехарде разыскать заветный шатер, но купец, словно заранее поняв его, махнул рукой:

— Не пройдешь мимо, поверь! Самый пестрый, самых громадный, весь увешанный стягами, лентами и шнурами обрядовыми. Ах да, подле него еще стража из доброго десятка полканов самых могучих да крепких. Такое не приметить трудно. Да и вообще, — он подмигнул паре своих людей неподалеку, — ты кого из местных спроси, так они тебя чуть не на себе отвезут до места. Говорю ж, очень гордятся, хвастуны хвостатые.

Обозники закивали и захихикали непонятной забаве.

Парень кивнул и двинулся прочь. Что ж, уже где и быть заветному кладенцу, как не в том самом шатре? И впрямь, будто толкал кто к нужной цели.

Удача? Судьба?

Решив, что негоже занимать буйну голову подобными пустыми раздумьями, молодец бодро шагал меж рядов навесов. Наше дело нехитрое — хвать оружие да и с глаз долой. А умности пусть старики думают!

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 3)

Темнота клубилась вокруг, наливаясь иссиня-черными пятнами, и Отер непременно угодил бы в какую беду, если бы не робкий лучик света, что пробивался из-под приоткрытого полога шатра. Рыжая дрожащая полоска, словно узкий нож, пронзала угольный мрак, и благодаря ей можно было разглядеть хоть что-то вокруг. Молодец осторожно ступил вперед. Чуть, лишь на маленький шажок. Глаза все еще не привыкли до конца, и хоть там, снаружи, уже давно властвовала ночь, здесь же, под сводами трофейных покоев, было будто еще темнее.

Сердце в груди отчаянно колотилось, и парню постоянно казалось, что этот грохот услышат стражники, ринутся внутрь, скрутят, свяжут, и вот уже поутру ветер будет играть его спутанными волосами на голове, насаженной на шест. В который раз он спрашивал себя, как же решился он на такую глупость, и каждый раз отвечал, что не было иного выхода, кроме кражи. Да, это тяжкий проступок по всем укладам, но это он как-нибудь потом перед пращурами станет ответ держать, а пока надо вершить задуманное.