Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 40)

Юноша кивнул и долго молчал. Покачиваясь на козлах, он все всматривался вдаль, и казалось ему порой, что различает он занимающийся пыльный след, но стоило моргнуть, и наваждение пропадало.

— А что, дедушка, — все же спросил он много погодя, — и псоглавцев видел?

Старик только невнятно выругался и смачно сплюнул в придорожную траву.

Не по сердцу были старому обознику такие расспросы.

После этого Отер стал примечать, что и по ночам у костров было совсем немного ратников. Быстро похарчевавшись, растворялись они при полном оружии в темноте. И слышал только молодец, как-то с одного конца постоя, то с другого раздавались короткие пересвисты. До тех самых пор, пока не забывался он крепким сном

Охранцы несли службу.

Со временем Отер даже начал привыкать к дороге. Было в этом что-то дикое, вольное. Или же в нем говорила новизна приключений невиданных да воспринималась просто как озорство. В такие моменты напоминал он себе дурачка-царевича, который в окружении дружины лезет куда-то в страшные темные земли, дабы потешить свое самолюбие, и не понимает, какая опасность таится вокруг да ждет впереди. Невдомек ему, межеумку, что лишь за крепкими щитами да опытом бойцов хоронится его жизнь. И все же не мог сдержать в себе парень лихого восхищения степью.

Кому расскажешь — не поверят!

Ух!

На последний день седьмицы дневной разъезд вернулся к червю обоза. Гнали лошадок чуть не взахлеб и Отер уже было забеспокоился, однако по спокойной осанке всадников да по громким выкрикам стало ясно, что тревоги напрасны. Люди на телегах вдруг как-то разом расслабились, перестали казаться такими уж суровыми и дикими, кто-то затянул протяжную песню, и даже вечно сердитый десятник Девятко, о диво, слегка улыбнулся в усы, проезжая мимо юноши, да подмигнул лихо.

А очень скоро понятна стала радость караванщиков — не прошло и часа, как из-за гребня холма стали неспешно показываться верхушки шатров.

Улус полканов.

А рядом с ними ни один степняк аль псоглавец не решился бы налететь на торговцев. Кому ж охота раньше времени на бледной кобыле к закату ехать.

Поселение конелюдей раскинулось прямо посреди степей на краю крутого обрыва, под которым несла свои мутные воды бурная река. Обозникам и раньше попадались подобные потоки, и Отер каждый раз удивлялся чудесам и все больше понимал слова старика-соседа. Ехали, ехали, вдруг обрез песчаный добрых саженей пять, да такой крутой и неприметный, что коль будешь на всем скаку лететь, то непременно ухнешь вниз. А там ущелье широкое, словно какой великан степь мечом располосовал, да рана распахнулась. И течет по ней, бурлит, вода. Быстры потоки, неистовы, а, опять же, пока не встанешь на край обрыва, и не слышно даже. Вот уж и впрямь, ворожба!

Улус полканов оказался поистине громадным. За время пути юноша не раз пытался вообразить чудной город степного пранарода, представлял себе и песчаные башни с шарами-крышами, и дворцы из костей дивных чудищ, и просто бескрайнее стойло. В общем, мешал в своей голове когда-то слышанные выдумки да свои догадки. На деле же все вышло совсем не так.

Становище, насколько мог охватить взгляд, состояло из шатров. Большие и малые, были разбросаны они вдоль обрыва, подобно речной гальке. Отсюда можно было разглядеть, что меж некоторыми протянуты были широкие полотнища, и получалось под ними что-то наподобие покрытых улиц, какие часто строят в северных острогах на торговых площадях. А меж ними возвышалось, уносилось в небо невиданное количество шестов, обильно увешанных стягами и знаменами. Разноцветные, они трепетали на рваном степном ветру, будто силились улететь, и все не могли. Среды всей этой пестроты что-то постоянно резало глаз Отеру, елозило соринкой, и лишь когда их обоз приблизился достаточно близко, он понял, в чем дело. Вокруг улуса не было частокола. Даже крохотных хлипких колышков. Будто не боялись полканы никого и ничего, что может явиться из кромешного мрака.

— А как же они от нежити оборяются? — задумчиво протянул парень, все еще надеясь высмотреть хоть какие дозорные башенки. — Неужто лишь обходами да разъездами?

— Чудак-человек, — скупо хихикнул старик рядом. — То ж пранарод. Навроде чудей аль дивьих людев. Или псоглавцев, тьфу ты!

И дед смачно сплюнул под колеса. Отер приметил, что его собеседник вообще любил это дело, нисколько не боясь разгневать ни анчутку, ни встречника, ни другую дорожную нечисть. И припомнил он, как гостили в краю волотов, как видели валуны, что на согбенных гигантов были похожи, да и вождь их наполовину в камень обращенный… Не уходят пранароды в Лес, и нечисть не уходит, кружат по миру, в нем растворяясь, одни вот люди только… Это, получается, что для остальных-то раскол почти ничего и не поменял? Ну, окромя, что нежити, человеков вернувшихся, тьма бродит кругом. Вон, и Марья-богатырша говорила, что и она-то не ушла в Лес, кровь волотова удержала, в сон окунула.

— Чудно, — пробормотал Отер, заглядевшись на трепетание сотен стягов. — Выходит все, кроме нас, тут и кружат. Волоты в камень возвращаются, а остальные? Полканы вот куда?

— В навоз! — оскалился старик.

— Только попробуй такое брякнуть за границей стана! — рыкнул подъехавший будто из ниоткуда молодой купец. Он ловко осадил норовистого скакуна, так, что тот аж чуть присел, покружил немного, вздымая клубы пыли. Конь, рожденный для лихой погони по степям, явно истосковался в нудном и медленном походе, и лишь опытная и крепкая рука наездника не давала ему показать спесь и рвануть прочь. — Вот же, Бятя, не знал бы я тебя, дурня, десяток лет, подумал бы, что в первый раз в степи выбрался. Сам знаешь, тут каждое слово на вес золота. А летит как стрела — пустишь, не догонишь. Так что прикуси язык, пока тебе его на старости лет не обрезали. А ты…

Хозяин обоза бросил серьезный взгляд на парня:

— Лучше вообще помалкивай. Помни, мы тут на три дня, пока дела сладим, а после назад. Ты уж, полагаю, с нами в обратный путь?

И он заливисто расхохотался. Дед на козлах не преминул поддакнуть и тоже меленько захихикал.

— Так вот, — разом вновь стал серьезным купец. — Ни с кем не говори, никуда без дозволения не лезь. Укладов ты их не знаешь, хлеба-соли не едал. Будь ниже травы, тише воды! И главное!

Он понизил голос настолько, что за мерным топотом волов и скрипом телег его было почти не слышно. Подался вперед, чуть не ударив конским боком о край, зашептал:

— Ни в коем разе не произноси ничего про богатырей. Ни сказочку, ни прибаутку! Весь наш хлипкий союз держится на том, что род волотовичей-полукровок давно иссяк. Уж не знаю, в какую пору втемяшили себе в свои могучие головы полканы то вечное состязание, да только не береди старое, не надо. Кто знает, что придет на ум улусичам. Понял?

Отер, порядком опешив, только сглотнул и судорожно кивнул. Купец, судя по всему, остался доволен, отвел жеребца на пару локтей в бок и собрался было уже поддать, но тут юноша решился и крикнул:

— Хоть ты скажи, отчего заборов вокруг стана нет? То, что среди конелюдей мертвяков не водится, то я понял, однако ж из степи кто придет ведь…

Молодой торговец обернулся, удивленно вздернул бровь и замер, ловко держась под пляшущим скакуном. Вопрос переваривал. Наконец, взгляд его прояснился и он слегка улыбнулся:

— Так, а кому приходить, парень? Живых людей, кто потом мертвяком вернуться может, очень мало в этих краях, а те, кто сгинул… долго тут топать из края в край. Да и внутри насильно держать особой нужды нет. Куда ты, брат, сбежишь, коль чего? В Ржавую степь?

Он вновь хохотнул и теперь уже, не задерживаясь, рванул радостно заржавшего коня вперед. Скрылся в клубах пыли, отправившись поперед обоза к стану.

Колеса скрипели, жалуясь на ухабы степи. Отер покачивался на козлах, глядел на яркие, расшитые дивными узорами, шатры, на темные прорехи меж ними, на пляшущую на ветру траву. Он повернулся назад, перегнулся через бок телеги и как-то растерянно посмотрел туда, откуда они приехали.

В бескрайнем рыжем море опять занималась черная гроза.

Обоз расположился у крайних шатров по правую руку от главной дороги, широкого проезда вглубь стана шагов в тридцать шириной. Их никто не встречал, не приветствовал и даже не поднес путникам воды, как обычно было принято на Руси. Не было у конелюдов заведено никаких подобных традиций. До самой ночи купцы разгружались. Распрягали с дороги волов, треножили лошадей на выпас, ладили мелкие огрехи у телег, дабы по выезду не заиметь внезапных поломок, да обтряхивали степную пыль, что надулась под пологи и облепила густой коркой груз. Коль завтра доведется продавать, то и товар должен выглядеть достойно. В общем, остаток дня прошел в хлопотах.

Отер, как и всю дорогу, честно отрабатывал место в караване, по мере сил кидался помогать то в том, то в ином деле, однако ж остальные уже порядком поняли, что парень он был хоть и крепкий да с добрым сердцем, вот только дело у него мало с чем ладилось. То колышек так вобьет с дури, что потом втроем вынимать, то узду накинет вкривь, то обобьет мешок так, что впору вместе с поклажей выкидывать. И ведь видели, что не со зла творит, а так… Бывают такие бедоносцы, у кого мало что в руках держится. А потому парня почти все время старались мягко, но настойчиво спровадить. Да и хозяин обоза про себя взывал ко всем чурам, чтобы не налетели на них какие кочевники, потому как мало ли — если молодец мечом так же орудует, как и помогает, то еще неизвестно, что в бою случится. Но предки миловали, тихим был путь.