Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 15)
Парень невольно залюбовался такой красотой. Было в этом ночном буйстве что-то такое… вечное. Приходили и уходили народы, ломались устои, оканчивались жизни и начинались новые, но как всегда над диким полем висел блин луны и несся неведомо куда в призрачном свете пух.
Задумавшись, парень не сразу понял, что что-то мешает ему раствориться в бесконечном потоке, елозит на самой кромке взгляда. Словно песчинка в глазу. Режет, заставляет моргать вновь и вновь. Юноша пригляделся и буквально обомлел.
Вдали, шагах в сорока прямо посреди поля кувыркалась женщина.
Она то выныривала из высокого разнотравья, то вновь пропадала. Слегка подпрыгивала, разворачивалась, отшатывалась и вновь кувыркалась. Раз за разом, вокруг одного места. Делала она это с каким-то неистовством, одержимостью, больше похожей на пляски одурманенных чумными травами знахарей севера.
Шаг, кувырок, разворот.
Снова.
И снова.
Это было непонятно и это было… жутко.
На ум юноше тут же пришли страшные былички про босорок, что по ночам вяжут и надламывают колосья дабы попортить урожай или же про безумных ведьм, что своим ядовитым молоком травят землю на полях, однако, наблюдая за женщиной юноша почти сразу отбросил подобные подозрения. Тут-то чего ей портить, что глазить? Дикое поле кругом, которое в последний раз орало да плуг знало еще, тогда…
Когда капище за спиной помнило дыхание жизни.
Но больше сейчас молодца занимало то, что страха в нем не было. Несмотря на странные действа, не чувствовал он внутри себя ни оторопи, ни тревоги. Так, легкий интерес, не более.
Женский силуэт меж тем все продолжал нырять без устали средь высокой травы.
Раз.
Еще раз.
Молодец словно завороженный не мог отвести взгляда от этого ее занятия и в какой-то миг ему вдруг показалось, будто он через такое расстояние, через шелест диких колосьев может разобрать бормотание странной незнакомки:
— Не ладится… Отчего же не выходит!
Нырок. Чтобы через мгновение выпрямиться и бормотать:
— Не выходит. Как же…
И блин луны насмешливо освещает поле с безумицей.
— Чудная какая ночь… — пробормотал Отер. — Да все чудное. То княжич этот, потом сон, а теперь вот эта…
— Не сумеет. — раздалось вдруг совсем рядом. — Жара ведогоня не хватит. Да и нож не тот.
На удивление даже сейчас, когда подле юноши зазвучал незнакомый голос, он не дрогнул. Хотя, казалось бы, коль посреди диких мест в одинокой ночи вдруг кто-то заговорит с тобой, то любой даже самый отважный человек порядком может напрудить в портки. Или отскочить и выхватить нож. Потому как не начинают бесед во мраке добрые люди. Хотя… а как их вообще начинать во тьме.
Находясь словно в дурмане и плывя по вялому течению подобных мыслей, Отер лишь покосился на нежданного гостя. Кивнул. Да, мол, не сумеет.
Подле него замер ничем не примечательный мужик. Не сказать, чтобы был он стар, но и не юнец. Узкое угловатое лицо, колючка бородки, явно редко видавшей гребень, длинные волосы до плеч и черная повязка через лоб, схватывающая их. Роста он был обычного, в плечах не широк, но и не щупл, да даже одежды на нем были обычные — длинная рубаха по колено, подпоясанная бахрамистой вервью да широкие порты, оканчивающиеся обычными онучами.
Никаким был гость.
Незапоминающимся.
Настолько, что Отер почти сразу потерял к нему интерес и вновь стал смотреть на барахтанья женской фигуры в поле.
— Давно мучается, — после долгого молчания вновь заговорил незнакомец. — Каждую ночь. А все одно толку чуть.
Молодец, чувствуя непонятное раздражение, которое начинало копиться от совершенной дикости всего творящегося, процедил сквозь зубы:
— Так помог бы.
— Не могу, — развел руками человек и встретился взглядом с юношей. В серых глазах его плескалось такое искренне сожаление, что Отер невольно смутился и потупился, обругав себя за пустую злобу.
Спросил негромко, кивнув на поле:
— Заложная [5]?
— Да. Оборотнем хочет стать. Молодая ведьма из Палых Верш. Они уж лет пять как сгорели, коль память не изменяет. А она все ходит, все кружение хочет создать верное. Да только пустое… Ах да, я говорил уже.
[5] Заложный — чаще всего относилось к покойникам, кто был привязан насильно или по стечению обстоятельств к какому-то месту, предмету или действию, обреченный выполнять свое кружение.
Отер какое-то время глядел на плывущие в темном небе облака, купающиеся в серебре, думал о чем-то своем и вдруг спросил чужака, не глядя:
— А ты?
Незнакомец звонко рассмеялся и в тишине ночи разнесся перелив хохота, упорхнул во мрак.
— Нет, — утирая выступившие слезы фыркнул он. — Меня вообще здесь нет. Убили меня. Прямо тут… давно.
Отер резко повернул голову к говорившему, однако рядом уже не было мужчины, которого нельзя было запомнить. Да и был ли?
— Не гиблое капище, а проходной двор. — С пугающей его самого отрешенностью проворчал Отер и двинулся назад к постою.
Спать.
А то ну его, эти чудеса.
За спиной уходящего обратно молодца в свете луны продолжала кувыркаться обезумевшая женщина и все шептала, как заговоренная:
— Не выходит… не выходит…
Снова.
И снова.
Собираться стали, когда первые лучи розоватого рассвета только-только робко стали щупать серый влажный туман. До первой росы хорошо бы двинуться, чтобы потом в мокрых портках не шлепать.
Отер, сонный и оттого хмурый, складывал нехитрый их скарб в походную суму, а дядька же лишь кряхтел довольно и все косился на обгоревших идолов.
Качал головой.
Юноша, невольно позавидовав бирюку, который явно провел покойную и добрую ночь, перекинул собранную поклажу и вдруг решился. Тронул за плечо спутника, ощутив под пальцами прохладу старой кольчужки. Спросил негромко:
— Ты, дядька, как? Добро ночевал?
Тот повернул голову, удивленно вздернул бровь и лишь хмыкнул, мол, что, паря, наслушался баек, но вдруг нахмурился и посерьезнел.
— Худое место.
И оба, не сговариваясь, поспешили прочь из сожженной деревеньки.
Уже отойдя на добрых полверсты, Отер, чувствуя изрядное облегчение, хохотнул нервно:
— Вот жеж люди, а! Говорят, в капищах старых ведунских покойно, ни одна пакость не лезет. А я ночью видал…
Он осекся и умолк. Обернулся, нарушая все уклады заведенные, что к дурному месту взглядом не возвертаться, и посмотрел на еще виднеющиеся черные остовы изб. И вдруг ему показалось, что в одном из проемов заворочалась громадина в синей рубахе. Вот-вот выползет, начнет выспрашивать про брата. А вон там, в поле, пляшет в падучей темный женский силуэт…
И замер у крайней хижины странный неприметный мужчина в черном очелье.
Смотрит вслед.
Помахал.
Отер замотал головой, с силой зажмурил глаза. Крепко, до цветастых узоров, и, проморгавшись, вновь уставился на далекое капище.
Нет. Никого.
Почудилось!
Дядька бережно тронул за локоть парня и осторожно развернул к заросшей тропинке, уводящей прочь. Пойдем, мол. Дурное это дело назад оборачиваться.