Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 17)

Внизу, по уклону поля с небольшого подъема, на котором стояла кляча с покойником, стоял обоз. Точнее сказать, даже целый караван. Телег с десять, не меньше. Широкие, крытые. Судя по всему, то ли переселенцы, то ли беженцы. Такой ватагой только всем урочищем с постоя снимаются. Может от междоусобицы князей спасались или от мора какого, да только… не спаслись. Даже отсюда, с полверсты, было можно различить множество тел, распластанных тут и там. Валялись они везде, у телег, в высокой траве, на дороге. Не пожалели даже скотину, запряженную в обозы.

Прохладным вдруг показался солнечный день Отеру, зябким.

Встал он рядом с дядькой и долго оба взирали на страшное побоище. Юноша все втайне хотел углядеть, уцепить хоть малейшее движение, или чтобы донесся до них слабый стон, чтобы сорваться с места, спешить, что-то делать, помогать тем, кому можно помочь, но…

Колышется жухлая трава, треплет сухой ветер белоснежные навесы телег, лежат темными пятнами покойники.

— Спуститься надобно, — хрипло сказал молодец и попытался сглотнуть густой ком в горле. — Обрядить мертвецов, иначе в ночь вон сколько нежити встанет. Или того хуже. Пошли что ли.

И он на подгибающихся ногах запылил по полю вниз.

Дядька взял под узды кобылу и двинулся следом. Коль обрядить, то всех. Не заслужил конник такой участи.

Лошадь, недовольная тем, что ее оторвали от вкусной травы, всхрапывала и фыркала.

Это было страшно.

Нет, Отер и раньше видел на раз смерть, все же не в палатах под попечительством мамок-нянек рос да жизнь проводил. Разное бывало. Кого мертвяки порвут на покосе, кого балкой прибьет, а кого и ладьей в шторм сорвавшейся о пристань раздавит. Но теперь…

Молодец медленно брел вдоль покосившихся телег и чувствовал, как с каждым шагом внутри него что-то отмирало, ломалось, покрывалось частой сеткой трещин. Как где-то там, где горело нутро ведогня, растерянно озирался по сторонам былой веселый и разудалый юноша, как отодвигал его в сторону другой он, смурной, с тяжелым взглядом и вечно проложенной глубокой складкой меж сведенных бровей. Подвинься, мальчик, прошла твоя пора. Потому что не выдерживало сердце простого острожного повесы того, что представало перед глазами вокруг. Не могло вынести.

Тела, кругом тела.

Никого не пожалели супостаты. Лежат вповалку старики да бабы, девки да детишки малые. И чудится Отеру, словно наяву видит он, как метались люди, старались спастись от внезапного нападения, силились бежать кто куда аль спрятаться. Да только никому уйти не довелось.

Вот лежит, раскинув широко руки молодой парень, наполовину скрывшись под одним из обозов, и показаться может, будто отдохнуть он прилег, спрятался в тени от солнца жаркого, если бы не темное расплывшееся далеко пятно почти черной крови под ним, да не голова, что валяется у колеса. Глядит в небо широко распахнутыми мутными глазами.

Чуть дальше в песке девочка, дюжина годков, не больше. Свернулась клубком, замерла, прижав к себе соломенную куклу. Прикрыл ее, силясь укрыть, заслонить собой, щуплый старик в дорогом алом плаще, видать староста или купец, да только обоих пронзило длинное копье. Пригвоздило к земле.

В высокой траве лицом вниз распласталась девка молодая в льняном длинном сарафане, коса русая, толстая, канатом корабельным вдоль тела лежит. Торчат, ощерившись грязным опереньем на небо, стрелы. Не дают девке подняться, пришили к полю. И дальше, дальше…

Все они, изрубленные, разодранные, истерзанные окончили здесь свой путь.

Судя по всему, прав был дядька — переселенческий обоз был. Вон, полно нутро каждой телеги скарбом да пожитками. Ломятся от коробов да сундуков борта. Никому уж не пригодятся.

Потому как тем, кто устроил такое зверство, нет дела до мирских благ, до уклада человечьего. Движет ими только жажда зло вершить, да так о себе славу черную оставить и Пагубе угодить. Кроваво и жестоко расправились умруны с несчастными, вдоволь порезвились. Шел Отер вдоль дороги, тела огибая, и видел, что с теми, кого сразу не убили, потешились вдосталь. Страшно уходили люди…

Страшно.

— Это… как же, дядька, — одними губами прошептал Отер. Он все пытался проморгаться, тер глаза и негодовал от мешавшего ветра, и все не мог уразуметь, что ни при чем здесь воздушный гуляка. Просто глаза его застилали слезы, катились по запыленному лицу, оставляя борозды, ныряли в бороду. А он все моргал и брел дальше, не замечая собственных рыданий.

Бирюк молча следовал за ним. Старый охотник был мрачен и подолгу останавливался то возле одного тела, то возле другого. Всматривался в застывшие лица. Будто родное что искал.

Жуткое побоище, среди которого оказались путники, выглядело каким-то чужим, неуместным среди яркого дня. Ласкало золотыми лучами поле солнышко, щебетали где-то в травах невидимые пичуги, жужжала неуместная в полдень мошкара… или это уже мухи слетелись на мертвую плоть, почуяли поживу.

Скоро и воронью быть.

Они еще долго бродили среди мертвецов. Без цели, без слов. Ни юноша, ни дядька сами себе, наверное, не смогли ответить, зачем оба замирали над павшими, склонялись, гладили волосы покойников. Что-то внутри требовало этого. Так прощаются навсегда, не пытаясь сдержать в себе тоску и печаль.

Так было надо.

— Пора бы, — буркнул дядька негромко, однако парень, стоявший от него шагах в двадцати, расслышал. Или просто угадал. И впрямь, поспеть надо было до заката, связать мертвецов, сковать, потому как первая ночь возвращения неотвратимая, когда неприкаянный ведогонь оборотиться в тело захочет. Оттерпеть, сдержать нежить свежую, а там уж обрядом кого присмирить, а кого и железом.

Беда бедой, а сработать то надо было без промедления. До вечерних сумерек хоть еще и далече, да только и хлопот тут не на один час.

Отер кивнул коротко и пошел к одной из телег искать веревки. Уж в такой поклаже точно что найдется. Вдруг под одним из пологов что-то шевельнулось, заворочалось, и юноша с радостным замиранием сердца подался вперед. Неужто кто сумел укрыться, спастись?

Сунулся под навес, хотел было крикнуть радостно, но тут же отпрянул и повалился, споткнувшись о чье-то тело. Дядька был уже рядом, поняв все мгновенно. Выставил одной рукой копье вперед, другой же силясь поднять за шкирку молодца. Как кутенка.

А из-под полога выползала тварь.

Упырь был явно сыт, а потому передвигался с ленцой, медленно переставляя уродливые руки и ноги. Походил он на громадного мизгиря, весь скрюченный, сгорбленный. Безобразное, когда-то человечье лицо его, скалилось застывшей хищной улыбкой, красуясь кривыми острыми зубами. В мутных белесых глазах не выражалось ничего. Нежить облизнулась и, склонив голову набок, стала рассматривать новую добычу.

Видать, умруны, натешившись, ушли да позабыли одного из своих приспешников, или же дикий какой упырь уже успел учуять мертвечину и явился попировать? Однако размышлять о таком сейчас было недосуг. Тварь в телеге хрипло засипела и издала несколько гортанных страшных звука, и почти сразу же откуда-то вылезло еще несколько трупарей. Были они все словно братья первого, такие же перекошенные, жуткие, в грязном тряпье, что когда-то было погребальными одеждами. Они не спеша, словно нехотя, вылезали из-под телег, появлялись из-за туш загубленного скота, выглядывали из нутра телег. Странно было, что Отер и дядька пробыли здесь уж никак не меньше получаса, а не слыхали ни чавканья, ни шороха. Да и сами упыри не спешили накинуться на беззащитных странников. Обожрались?

— Кажись, дичка, — обронил коротко Отер, что уже не без помощи дядьки был на ногах и поводил теперь мечом то в одну, то в другую сторону, стараясь держать в поле зрения наползающую нежить. — Кощеевичи, что здесь орудовали, своих мертвяков-то увели. Сам видел, что зверствовали и копьями, и луками аль самострелами. Значит, оружная нежить была, а эти вон, все когти в кровище.

Бирюк только согласно хмыкнул. Коль среди бед выбирать, то да. С дикими упырями, да еще и сытыми, сладить гораздо легче, нежели под Волей умруна-колдуна. Да и наберется их здесь не более десятка.

— Изрубим погань! — зло прорычал молодец, в котором горе теперь переплавилось в гнев, и заодно было, на ком его выплеснуть. — За людей добрых отомстить!

И с этими словами парень ринулся вперед, да так, что даже дядька, матерый вояка, запоздал.

Первого упыря Отер буквально сшиб с телеги, с наскока воткнув ржавый меч в оскаленную пасть. Клинок вошел чуть не по самую рукоять, и широкое лезвие почти раскроило башку нежити надвое. От такого удара тварь опрокинулась, покатилась кубарем по земле, брызжа во все стороны черной жижей. Замерла шагах в пяти от обоза, застыла исковерканной тушей.

Юноша же даже и не думал останавливаться. Не было сейчас ни науки ратного дела, ни холодного расчета при сражении супротив многих врагов, нет — им двигала только жгучая, бурлящая ярость. Потому что он ясно видел между жутких упырей их жертв. Простых людей, которым выпала недоля повстречать черные силы на своем пути.

— Что ж, погань, тут вы рядом и поляжете! — шипел Отер, продолжая свой бег. Теперь он размахивал мечом над головой и нимало не заботился ни о защите, ни о собственной безопасности. Влекомый жаждой расправы, рвался он вперед, забыв обо всем. Проводив взглядами своего сородича, упыри протяжно завыли хором и разом кинулись на нежданного врага. Опасного врага.