Tony Sart – Дурак. Книга 1 (страница 34)

— Сон, — протянула она и чуть повернулась к тяте. — Будто бегу я босая по лесу зимнему, ночному. Кругом лишь стволы деревьев голых, тянут ко мне лапы кривые, черные. Но не боязно мне и не холодно. Словно как дома я и кругом все родное. Бегу я, быстро бегу. Хрустит под ногами босыми снег, и я даже в ночи кромешной вижу, что белый он, нетронутый.

На миг девушка задумалась, опустила глаза и перекинула через плечо косу. Стала теребить, в руках дергать.

— И бегу я, словно ищу кого-то. Очень, очень мне найти нужно. А впереди только лес. И позади. Со всех сторон лишь снег, ночь и деревья. И нет этому конца-края. А внутри меня, вот здесь, — девица приложила руку к груди, почти у самой шеи. — Будто льдом все сковало.

Тятя, что продолжал сопеть в углу и явно не собирался вставать в такую рань, а тем более отвечать дщери-болтушке, только протяжно присвистнул. Но Снежке и не требовалось ответа. Продолжая крутить в пальцах смоль волос и окончательно растеряв недавнюю свою беззаботность, она добавила тихо:

— И казалось мне, будто смотрит кто-то мне вослед. Злой. Страшный!

Она умолкла совсем, долго-долго глядя перед собой. Даже мять несчастную косу забыла.

— Ой, заболталась я с тобой, лежебока! — вдруг как ни в чем не бывало захохотала она, вспорхнула с лавки и помчала к сундукам. А уже через миг из утробы узорчатых коробов полетели цветастые тряпки и наряды.

На мгновение из этого вороха вынырнуло ее бледное улыбающееся личико. Показав розовый язычок куда-то в сторону темного угла тяти, Снежка произнесла слегка капризно:

— С тобой заболтаешься, все утро красное пропустишь. А там вон какие погоды. Снега с ночи намело, ух. Все кругом белым бело, небось. Побегу ножки разомну да пройдусь по округе, — она хихикнула, выставив перед собой бледно-голубой платок. — Ты только не тревожься!

И вновь юркнула почти целиком в нутро сундука.

Тятя лишь протяжно вздохнул.

[43] Отрадовались — на поминках принято было не только печалиться, но и радоваться, вспоминать светлые и хорошие моменты с усопшим, даже танцевать и петь песни, так как считалось, что излишняя скорбь может «вернуть» покойника в виде упыря.

[44] Поршни — вид обуви. Делались из кожи, по форме похожи на чешки. Крепились веревками к голени.

[45] Казя — уменьшительное от казатель, т.е. наставник.

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 3)

А Вересы были не такой уж маленькой деревенькой, как могло показаться на первый взгляд.

Еще не острог, и уж тем более не град стольный, но изрядно раскинулось урочище меж полей и лесов, на добрую версту вширь. Оно и понятно, места здесь хожие на торговые пути и бойкие на промысел, да и река не сказать, чтобы далеко. По зиме, понятно, когда лед встал, то не особо в пользу, кроме как рыбу в проруби поудить, а вот в остальное время водный путь с севера на юг. Тут тебе и торговцев приютить уважить, и речным братьям приют сыскать. А уж те в долгу не останутся, понимают ватажники, что с местным населением лучше лад иметь. Укроют, коль беда какая. А потому насчитывали широкие Вересы уже без малого дворов сорок. Обзавелись и крепким частоколом в два мужицких роста, и дозорными башнями, и даже небольшим торговым рядом. Да и избы-домишки простых людей обросли давно где пристройками, а где и вторым этажом — разживался, жирел люд местный. Была в том заслуга покойного головы или же справных торговых дел, не суть важно, но в том, что именно Вересы попались на пути нашим путникам, то оказалось большой удачей. Могли бы зимовье и в каком захолустье коротать на три избы и курятник.

Такая жизнь, почти острожная, шумная, суетная была близка Отеру и освоился он быстро. По нраву пришелся он и боярину Цтибору, а потому в свободные часы пропадал в хоромах последнего, сиживая за столами со знатными селянами да с военными мужами. Стал он в урочище своим, но и спрос был как со всех. Впервые, наверное, к Отромунду относились как к мужу, хоть и молодому, но порядком уже повидавшему. И лестно, конечно, парню было то необычайно. С головой ушел он в выполнение дозорных обязанностей, которые, надо сказать, оказались не такими уж и обременительными — знай себе, как звякнет у ворот колокол, иди в окрест вдоль частокола да высматривай, чтобы какая погань или подозрительные людишки не пробрались. Чтобы тати в мирное селение не лазали. Тут уж не нужно было особой ловкости иметь.

Прошло уж больше месяца с тех пор, как путники прибились на постой в урочище, и как-то сама собой жизнь вошла в размеренную колею. Молодец, с усердием и тщанием блюдящий свои обязанности по ночному дозору, днем или отсыпался в выделенном ему углу, или же сиживал за братиной у Цтибора.

Бирюк же, по обыкновению своему сторонящийся всяких сборищ, подался в охотники. Пропадал почти все время в окрестных чащах. То ли силки проверял, то ли зверя загонял.

Виделись они редко, каждый занят своим делом. И напоминало это их прежнюю жизнь в Опашь-остроге, когда лишь иногда в вечерние часы или же после какой досады прибегал юноша к развалине на болотных окраинах в гости к дядьке. Только теперь вместо покосившейся хижины была сгоревшая башенка. Такие же руины, если разобраться.

Дни текли, становясь похожими один на другой.

Отгуляли всем селом зимний карачун, шумно и весело прогоняя холод. Ох и набегался тогда Отер. Носился как молодой петух по всем улицам с зажженным факелом, размахивал им и по обычаю приговаривал: «Пусть зима будет снежной, чтоб земля была щедрой!» И пока мимо него мелькали яркие всполохи огней, силуэты людей, пока слышались вокруг укладные песни да «добрилки», жалел юноша, что так не любит дядька подобных гуляний. Часто не хватало парню родной души рядом, но все понимал он. Как говаривал тятя — у каждого свое нутро, и под себя другого не переделать. Да и чего уж, взрослые мужики все же, каждый своим занят. Один в темных лесах на охоте, а другой вот… бегает с факелом, причиталки выкрикивает.

Тоже, между прочим, дело нужное.

Лес Лесом, раскол расколом, а все же с Небылью в ладу хоть как стараться надо быть. Разобидятся духи, станет сухая да ветреная погода, а там и отзимок[46] пожалует. А уж коли неурожай оттого случится, то вообще беда. Так что уж лучше и с огнями побегаем, и по углам домов еловые ветки развесим, и к истуканам предков гостинцы поднесем. Пусть приглядят за урочищем.

В среду, за два дня до праздника Обсыпа (юноша все еще не устал удивляться обилию разного рода гуляний в этих краях и даже не пытался их запомнить), Отер сидел на завалинке подле ворот у подворья дружинника Цтибора и коротал время до дозора, слушая рассевшихся тут же мужиков. Большая часть домашних и ремесленных дел уже слажена, а потому можно было и языком почесать, пока не докричатся бабы на вечерю[47].

Юношу слегка клонило в сон, а потому на бормотание селян он обращал внимание вполуха. Все больше глазел на расписные ставни в тереме напротив.

Гомон голосов обволакивал, баюкал.

— … Как пить дать нечистая! — проворчал Емя, крепкий плечистый мужик с бородой-лопатой. Конюх десницы. Он поелозил на завалинке, сложенной из нескольких древних бревен и подался вперед, зашептал: — Пращуры, видал, слезами изошлись…

— Баба твоя слезами изошлась, когда ты портки снял, — отмахнулся здоровенный русый детина, сидевший на колоде напротив Еми. Отер видел его пару раз на народных гуляниях, и был он самым знатным кулачным бойцом в округе. Да вот только имени юноша все никак не мог упомнить. То ли Сцебр, то ли Сверг.

Мужики взорвались хохотом, и обиженный Емя, который явно побаивался молодого нахала, только пробормотал:

— Зря смеешься. Настаська, которая у хозяина при кухне обитается, давеча говорила, что у колодца судачили, будто по утру на идолах пращуров видели слезы, льдом схватившиеся. Прямо по ликам деревянным! — И он провел короткими кривыми пальцами по щекам, показывая, где именно текли слезы на идолах.

Многие из собравшихся притихли. Хохмы хохмами, а коль знамения дурные пошли, то явно дело нечисто. И только русый здоровяк не сдавался:

— Небось с ночи ветром с реки нанесло капель, они на морозе и застыли, а ты, лошадник, сразу с бабами ко-ко-ко. Этак, глядишь, и чепец тебе надо будет носить. А там и до свадебки дело дойдет. Жениха тебе сыщем!

В этот раз хохот был изрядно пожиже, а нахмуренный Емя только бросил злой взгляд и спросил ехидно:

— Да я бы, может, и пошел за кого, коль был бы молодец достойный. Может твой друг Хляся согласился бы? Только где он?

Наступила тяжелая тишина. Все смотрели на поверженного здоровяка, на котором не было лица. Меткий, жестокий удар конюха попал точно в цель. Дело в том, что тот самый приятель русого верзилы пропал уж три дня как, и не было от него ни слуху, ни духу. Всю округу истоптали, все закоулки да овраги осмотрели. Даже прошлись баграми в полыньях на реке, может по ночи угодил туда, но нет. Все было тщетно. Пропал Хляся. Однако ж и мертвяком не возвращался, не оборачивался.

И то было втройне страннее.

Меж тем Емя, довольный своей победой, продолжал:

— И ведь припомните, люди добрые, что не один такой был Хлясь, уж прости мне такие слова друг Свабр, — русый детина только коротко кивнул, совсем скиснув, а Отер про себя отметил, что точно, Свабр. Ох и имена здесь, конечно. Конюх же подался вперед еще больше и продолжил: — За последний месяц троих не досчитались из наших уже. Да все молодые, крепкие. Хоть сейчас в дружину! А сгинули без следа.