Тони Бранто – Едкое солнце (страница 8)
Валентине повезло: вечер был её временем, её возрастные моменты приглушались, безукоризненный макияж делал ей множество комплиментов. Наконец-то загорались её усталые глаза, очерчивались скулы, складка рта становилась мягче, чувственнее, губы под тёмно-красной помадой заманчиво скучали, как две спелые вишни в летней прохладе вечера в каком-нибудь таинственном саду. Уверена, в своей юности Валентина была интересна, но не так выразительна, какой её делали зрелость и магия ночи. Валентина была женщиной ночи. Великолепной женщиной великолепной ночи. Но я должна сказать о её платье – не сомневаюсь, этот шедевр был её рук творением, – из какой-то диковинной ткани цвета камня оливина, оттенка, который по всем правилам должен бы указывать на ваши недостатки, но это был не тот случай – крёстная выглядела восхитительно.
Мы снова пришвартовали Валентину у барной стойки. Её одиночество вновь не могло быть долгим – статные набриолиненные синьоры чарующе демонстрировали ей крепкие зубы (а кто – протезы) ещё на входе. И мы снова с Нино целовались, уже на третьей композиции, на этот раз по его инициативе. Его губы были мягкими, внимательными, изучающими, и в какой-то момент мои сделались внезапно жадными. Им хотелось – им срочно понадобилось избавиться от желания, от мучения, как вызревшему плоду не терпелось упасть с яблони.
Я впервые ощущала такой порыв при непосредственном участии мужчины и почувствовала, что несколько озадачила – или напугала? – Нино. Его прикосновения не становились требовательнее, мы топтались на одном месте во всех смыслах. Возможно, Нино и в самом деле никому не дарил до меня георгины. Возможно, Нино в свои двадцать пять находил меня идеальной на роль спутницы всей его жизни. Возможно, я в самом деле напоминала ему мать.
С той минуты вечер потянулся для меня одной нескончаемой песней, и в какой-то момент я всё-таки призналась Нино – и самой себе, – что хочу коктейль. Мы протиснулись к бару, где на меня обрушилась феноменальная тоска, обуял момент горького поражения. Теперь я смотрела на Нино по-другому – сквозь шум и скуку. Неужели я в самом деле нравилась ему настолько, что он намеревался превратить наши едва затеявшиеся свидания в нечто особенное? Неужто так требовалось ему впечатлить меня своей теплотой, безобидностью, уважением и неужто не хотел он ничего взамен? И не понимал он, что ли, всей прелести, что несла в себе юность, не чувствовал её банальных основ? Или, может, наоборот – он был гиперчувствительным, а всё, что предлагала юность, по его мнению, было незначительными проделками жизни?
Меня обижало моё глупое положение. «Оскорбить шлюху» – наконец-то я поняла значение этого нелепого сочетания слов, где-то мной услышанных. Ведь я была не по годам безнравственна и цинична, как предпочитала считать, но я совсем не собиралась разбивать Нино сердце. Я заглянула в его лицо прямым, не таящим второго смысла взглядом, провела рукой по его волосам, они чуть взмокли. Он выглядел совсем юным, трогательным, в сущности, он был мальчишкой. Я произнесла с сочувствием к нему, почти торжественно:
– Боюсь, я слишком стара для тебя, мой замечательный друг.
Он ответил всполошёнными, взывавшими к материнской ласке глазами.
– Не расстраивайся, ты хороший. Но слишком хороший, чтобы я нарушала твой образ жизни. – Я закрепила сказанное опрокинутым залпом коктейлем.
– Ты мне необходима, – вдруг обратился к моему состраданию Нино.
– Мне скучно.
– Ты не понимаешь…
– Остановись, прошу. Не унижайся. Мне, в конце концов, неловко, – я соврала.
Было обидно за себя и скучно, не более.
– Дай же сказать! – Он схватился за голову.
Мне и впрямь могло стать неловко, но не за своё равнодушие, а за отсутствие у него гордости.
– Не нужно, – я решила быть с ним резкой, – не нужно говорить, какая я расчудесная. Девушке об этом и так известно.
Бедняжка Нино стоял и набирал воздух в лёгкие. Что сказать этой глупой девчонке, думал он наверняка, когда в его спину уверенно постучалась чья-то ладонь.
– Вот он, живой! А мы его три дня по барам ищем! Вечер добрый! Я – Сатурнино! Наверняка этот засранец вам ни слова обо мне не говорил! А ведь он украл часть моего имени! Ха-ха!
Ловкая, как и её хозяин, рука Сатурнино дружески свисала с шеи Нино, другая держала стакан виски.
– Это Сатурнино, – представил Нино и, кажется, обрадовался, что у него нашлись хоть какие-то слова.
– Орнелла, – я протянула руку.
У Сатурнино было больше, чем имя Нино. Из того, что увлекло сразу, – лисий взгляд и крупный выразительный рот, лёгкая щетина, уколовшая мне при поцелуе опистенар [6] (словечко, позаимствованное у просто Валентины), и ещё одно несомненное достоинство – от него не пахло лавандой, а разило жарким летним днём. Он сообщил, что был тут с друзьями и что с радостью бы от них избавился.
– А вы давно вместе? – спросил он, пока доставал сигарету.
Нино вновь вобрал в себя воздух.
– Мы друзья детства, – опомнилась я.
Нино захлопнул рот.
– А, как мило! Чёрт! – Он хлопал себя по карманам. – Зажигалка в машине осталась. Отдыхайте, голубки, ещё увидимся!
Сатурнино шлёпнул Нино по плечу и подарил мне улыбку, острую, как бритва, а затем пропал с энтузиазмом вихря, разбившегося о скалы. Нино нервно выдохнул и сказал:
– Ты хмурая.
Я и в самом деле хмурилась.
– Скажи, чего тебе не хватает во мне?
– Дело не в тебе.
– Тогда чего тебе сейчас не хватает? – Он пожал плечами.
Он выглядел смешным, я едва сдержала улыбку.
– Мне нужно больше звёзд, Нино, больших и ярких.
Он ничегошеньки не понял.
– Я сейчас…
Он последовал за мной, пришлось останавливаться.
– Я в дамскую комнату, Нино.
Он продолжал жалобно смотреть.
– Закажи мне ещё коктейль, ладно?
Наконец – кивок. Поручение вроде бы его отвлекло, встряхнуло. Нино был верным, я находила в том очарование и тоску одновременно. Хотя просьбой я вернула его в призрачную зону комфорта, не сомневаюсь, что и он понял нелепость похода за огнём в машину, когда некурящими вокруг были только мы с ним. Да, забыла сказать. Валентина занимала другой конец барной стойки, её отвлекал весьма импозантный синьор, зрелый, активный – прям разудалый, потому я нисколько не винила её за халатность. За то, что не уследила за мной.
У Сатурнино был большой рот и пухлые губы, его язык стал первым, побывавшим в моём рту. Толчки моего сердца говорили, что я пустая, неосмотрительная и всё делаю правильно. Мы целовались в его машине, над нами с двух сторон тенью нависали дома. Наверное, Сатурнино всегда парковался в узких тёмных переулках, чтобы водить туда своих жертв. Нас скрывала тьма, и мне нравилось касаться Сатурнино. Мне было тепло от его сочных губ, паров виски, от ночи, музыки, катившейся праздничным эхом с танцев. Его руки были чуть ниже моего затылка, большим пальцем он ласкал мне щёку, я ощущала притяжение и то, как спешила во мне кровь. Он был мужчиной, по крайней мере, в обращении. Он оторвался от моих губ и спросил, хочу ли я сбежать отсюда.
– Хочу улететь на Сатурн.
Думаю, я ответила самой неоригинальной пошлостью, наверняка ему часто приходилось её слышать.
Мотор едва рыкнул, как мою руку кто-то схватил.
– Кажется, мы не знакомы, – сказала Валентина, глядя мимо меня.
Сатурнино выругался, добавив:
– Это ещё кто?
– Что вам здесь нужно? Уходите! Убирайтесь! – я немедленно закричала в страхе за момент – такой волшебный и уже ускользающий. Попыталась высвободить руку, но сделала себе только больнее.
– Вылезайте из машины, Орнелла, – холодно сказала синьора.
Я брыкалась и вопила, как иерихонская труба:
– Кто дал вам право! Вы мне не мать!
Сатурнино был моим вторым голосом:
– Она не хочет, слышали? Кто эта сумасшедшая?
Длинные пальцы Валентины вдруг разомкнулись, моё запястье мигом заныло болью. Помню, какую неловкость я ощущала перед Сатурнино, сидя там, как наливалось краской моё лицо. Я хотела извиниться перед ним, сказать, что он тут ни при чём, прежде чем вгрызться в глотку синьоре, как он заговорил первым – опрокидывая, топча меня как дешёвку, обличая тщету моих надежд:
– Она сама притащилась, приятель. Ты же видел, я её не звал!
Я потеряла нить мыслей и взглянула на него. Это был хитрый жалкий прохвост, чей рот я не побрезговала посчитать воротами в рай. Его руки, лицевые мышцы, сумеречная синева глаз – всё было раздражено. Он поглядывал в сторону, где во мраке чертился силуэт, почти мираж. Нино, покинутый мой преторианец, с коктейлем в руке. Собрав, что от меня осталось, я вытащила самоё себя из машины, словно оплёванную. И попыталась отгородиться какой-нибудь иллюзией, пеленой обмана, прострацией от набухавшего чувства стыда, чувства мне не свойственного.
– Ну, надеюсь, вы там разберётесь. Чао! – Сатурнино сорвался с места.
Быть униженной дважды за вечер – я побила собственный рекорд. А эти двое там в полутьме стояли, будто мать с сыном. Мать только что заступилась за сына. Наше положение казалось на редкость убогим.
Глава 7
Я пыталась стереть тот вечер из памяти, он не вписывался в общую картину моего лета, которую я себе обрисовала. Следующим утром я проснулась очень рано, чтобы успеть наверстать и урвать от