Тони Бранто – Едкое солнце (страница 7)

– Есть ошибки, которые не страшно совершать. А есть такие, которые ничему вас не научат, но оставят в вашей жизни чёрное несмываемое пятно. Потому что, потеряв однажды голову, её не вернёшь назад.

Острый нож воспарил и жёстко ударил по каменной столешнице. Голова петуха отлетела на пол, и я почувствовала, как во мне засуетились устрицы. Я прикрыла рот, боясь, что не сдержусь. Я чувствовала, как посмеивалась мысленно надо мной Валентина. Её фартук оказался забрызган петушиной кровью.

– Вы, должно быть, видели Пьетро, – между делом сказала Валентина, теперь она перевязывала петуху лапы. – Я наняла этого юношу для помощи по хозяйству. Очень ловкий, думаю, амбидекстр [5]. Он смотрит за виноградниками, деревьями, чистит бассейн, привозит продукты и ещё по мелочи.

– А подглядывать за людьми в его обязанности тоже входит? – ожила я внезапно.

Крёстная вытерла пот со лба.

– Дорогая, вам не сложно?.. – Она указала на металлический таз.

Я выполнила её просьбу. Тушку подвесили над столом, привязав за ноги к деревянной балке. Теперь вся крошечная петушиная жизнь стекала тихой струйкой. Металлическое дно постепенно становилось алым. Меня захлестнуло чувство дикой несправедливости. Кто решает, кому какая роль достанется? Мне захотелось спросить об этом отца. Я бы могла написать ему письмо, но решила, что у него сейчас и без меня хватает головной боли в виде мамы. Я бы поговорила с Нино. У него всегда есть ответ на вопрос, если вопрос о боге и его обязанностях.

Валентина подняла отрубленную голову с клювом, а я медленно направилась к двери. За спиной спокойный голос крёстной меня спросил:

– Вы будете завтракать?

– Я пройдусь, – сказала я.

Валентина, с кровью на фартуке и мёртвой головой в руках, мне улыбнулась.

Каждый день казался жарче предыдущего. Вчера меня это приятно волновало. Сегодня мне было лет сорок – прямо под стать сорока градусам в воздухе! И я всерьёз подумывала обзавестись гигантским лопухом, вроде синьориной шляпы. Странствие водило меня кругами вокруг нашего дома, затем хозяйского; сегодня оно меня изнуряло. Я прошла виноградники, спустилась по склону и пересекла оливковую рощу. И снова оказалась у своего окна снаружи. Я словно что-то потеряла и не могла сообразить, что именно и где это произошло. Долина пеклась в лучах раскалённого добела солнца. Ни намёка на самый лёгонький ветер. Деревья за моей спиной молчали. Гравий ни под чьими ногами не шуршал. Ни одна птица не звала другую. Я подняла голову и, прищурившись, посмотрела на бледный лазурит неба. Неужели кто-то вправду за мной оттуда следил? По крайней мере, Иисус знал толк в морепродуктах. Но, может, он дошёл до этого путём ошибок? Скажем, съел однажды устрицы, пережил несварение и впредь нарёк эту пищу «нечистой»…

Меня отвлёк урчащий звук мотора где-то вдалеке. Я нырнула за угол, скользнула вдоль хозяйской виллы и, потеряв нить рассуждений, запыхавшаяся, очутилась у аллеи кипарисов. Там, под одним из деревьев, рычал повыцветшего красного оттенка мопед, с которым возился Пьетро. Я спряталась за ствол кипариса, и смелыми оказались только кончик моего носа с краем глаза. Мотор глох, потом взвывал, как зверь, меченный калёным железом, а затем кряхтя, словно испускал дух. И так несколько раз, ещё минуты две-три, пока я наблюдала широкую гибкую спину Пьетро – спина была невозмутима, как и весь остальной Пьетро. Но вот, очень уж скоро, мопед издал здоровый рык. Даже я услышала, что нужный рык отличался от всех предыдущих болезненных рыков. Пьетро, уже не столь флегматично, укротив своего красного коня, вскочил на него и унёсся вдаль, оставив за собой клубы пыли.

Итак, о чём я? О боге, кажется. Я искала его в небе, и, вполне допускаю, он тоже меня давно искал. Но небо молчало, я молчала, и пока мы не находили слов друг для друга, мне было просто необходимо чем-то себя занять. Здесь моя маленькая гадина права – не стоит женщине бездельничать, иначе женщина запутается окончательно.

После бранча – Валентина ни о чём меня не спрашивала и была самим ангелом – мне непременно понадобилось вернуться к позавчерашним салфеткам. По правде, лишь к одной – оказалось, я едва начала. Я провозилась больше трёх часов, и до момента, когда крёстная позвала обедать, вся извелась. Я даже не сразу поняла, что ела блюдо из новопреставленного петуха, так как меня саму в тот миг пожирала изнутри внезапная пустота. Меня съедали заживо, но теперь я уже не сомневалась – ко мне через странную боль в теле пробивался бог.

Глава 6

Я много думала о самых разных и запутанных вещах, и это единственное, что хранит моя память о вечере того понедельника. Но следующий день помнится мне ясным, потому как был совершенно обычным. После завтрака приехал Нино, привёз нам с крёстной по букету цветов. К тому моменту я, позабыв где-то салфетку, уже окончательно протрезвела, и ко мне вернулось самообладание. Так что Нино нашёл меня заново неверующей и бултыхающейся в бассейне. Я ещё никогда не принимала коралловые георгины, находясь в воде.

– Ты сегодня ещё прекраснее, – сказал мне Нино.

Что он имел в виду? Что жалеет меня? Лучше бы он принёс бутылку вина.

– Ты всем это говоришь, – заметила я.

– Только маме, клянусь, – решительно заверил он.

– А Валентине? – подумав, спросила я. – Валентине ты такое говоришь?

Синьоры рядом не было, и ей только предстояло получить свой букет. Нино купил для неё хризантемы, и меня это привело в дичайший восторг. Я никогда не видела этих цветов в начале лета и решила, что Нино – волшебник. Хотя известно, что деньги могут всякое. Но больше меня очаровала мысль о хризантемах для Валентины как о тонком намёке на её прощальную красоту. Они осыплются совсем скоро. Синьоре так недолго оставалось, думала я и находила в этом светлую ещё печаль, от которой мне когда-нибудь предстояло бежать самой.

Нино что-то ответил, но я уже не слушала. Какое всё-таки изумительное время – лето. Тогда я ещё не смогла бы назвать точную причину внезапно объявшего меня спокойствия. Но было ощущение, как если бы я выиграла в лотерею и со дня на день ожидала крупную сумму. Я уже упоминала, что деньги как таковые меня не волновали, но чувство свободы, которое они дарили, её сладостное предвкушение – всё это вполне могло вызывать во мне трепет, комфорт, умиротворение. Я считала, что обрела гармонию.

И ещё – куда-то испарилось чувство стыда. Стыда перед Нино за неудавшийся вечер, стыда за колкие мысли о синьоре, стыда как вообще такового. Вы меня поймёте, когда услышите, что в то утро я плавала без бюстгальтера от купальника. Я не была вульгарна, я находилась в воде и позволяла лишь угадывать себя, однако чувствовала, как это придавало новый виток в наших с Нино отношениях. Ему хватало заученного такта делать вид, словно ничего не происходило, только как же наш состоявшийся поцелуй? Нино был славным мальчиком, но мне хотелось видеть больше решительности с его стороны.

Днём я с порхающей лёгкостью согласилась порисовать с синьорой на пленэре. Синьора моя, синьорина, девочка моя смешная, моя просто Валентина. Длинный балахон забвения, шляпа-тайник, и это если учесть, что мы сели под навесом. На мне всё ещё был купальник – но уже полный ансамбль, я щадила чувства крёстной, – однако долго в укрытии я не продержалась. Мне казалось, что река лета проплывала мимо меня, в неё тянуло вернуться, поэтому я отделилась от крёстной и перетащила свой мольберт за теневую черту, туда, где была моя стихия – с разогретой землёй, сонным временем и пустыми миражами мыслей. Периодически ко мне подплывала гротескная армада из соломенной шляпы и балахона, последний при движении крёстной струился, как знамя. Синьора подсказывала, где я совершала очередную ошибку, напоминала о существовании разбавителя и что перспектива всё ещё не вполне правильно выстроена. А я вообще не знала, что я её выстраивала. Я малевала два холма, стекающихся к середине, образуя нашу долину, и была всем довольна.

Синьора хотела научить меня видеть больше, чем было показано, а меня больше заботило, когда синьора уже начнёт готовить себя к выходу. Нино пригласил нас на ужин с танцами, любезно заверив, что заказал столик в другом ресторане, что недалеко от «танцев, гораздо лучше позавчерашних». Его галантная скрупулёзность подкупала.

Позже я прогулялась, не в виноградники, а к подъездной аллее. Там я немного прошлась вдоль кипарисов и, кажется, тогда впервые отметила их покорную, тихую, будто спящую, торжественность – их гнёт судьбы. А вы замечали, каким сиротливым, бедующим кажется кипарис, этот прекраснейший юноша с закрытыми глазами, обернувшийся деревом, когда стоишь к нему совсем близко?

Вечером мы с крёстной снова были независимой, по её решению, – и комичной, по моему мнению, – парой гордых феминисток. Её карета везла нас в Сиену, и я наслаждалась каждой секундой нашего пути. Я лежала на дверце с открытым окном и вдыхала свежесть, нёсшуюся мне навстречу, мои волосы беззаботно трепетали. Уже рассыпались звёзды. Сегодня я была счастлива и много улыбалась просто так.

За ужином царил бонтон. Я пригубила бокал шампанского, выказывая, что мне кое-что известно о достоинстве. На мне было очень простое платье – свидетель моих лет, не нуждавшихся в акцентировании. Много позже я поняла: в юности мы утрируем только свои драмы, а на свою красоту плюём, пока она что-то естественное, само собой для нас разумеющееся. В зрелости – независимо, сколько головой и душой вобрали, мы стараемся подчёркивать внешние достоинства, если таковые остались.