Тони Бранто – Едкое солнце (страница 10)
Пускай ему не дают покоя мои волосы, жалеет пускай, что не касается и не гладит их. Пускай будет совестно ему, что не вступился за меня. Пускай не мнит о себе чёрт знает что. Хотелось как следует его проучить. А как же его спина, вы спросите? Я и сама уже вспомнила, что не подобрала спине его точного определения!
Но что, если это всё-таки была крёстная?..
Обычно вот так она и стояла над душой, желая выяснить, что у меня на уме, – хотя там всегда одно и то же. Но, может, она хотела позвать на обед. Я открыла глаза, повернула голову, прищурилась и увидела молчаливого, загадочного Нино, его силуэт находился в немного зловещем контрсвете. Я села и прижала колени к груди. Он продолжал молчать, глядя на меня сверху вниз. А мне хотелось, чтобы он наконец сказал что-нибудь. Что-то скудное и противное во мне поднималось, видимо, неловкость за то, как я поступила с Нино. Ах, если б он отвесил мне оплеуху – по здоровой стороне, разумеется! Мы хотя бы продвинулись в наших хиревших отношениях. Хоть в расчёте оказались бы. Не вижу, честно говоря, у нас более здорового пути.
Ну, давай, скажи уже, что вы оба – ты и твоя мать – презираете меня.
Нино сжал кулаки.
– Орнелла, дорогая Орнелла…
Я закрыла глаза. Сейчас он меня ударит…
– Я, кажется, понял, в чём моя ошибка. Было недостаточно звёзд, так? Дело только в звёздах? Их нужно больше, нужно выше к ним, ты ведь этого хочешь? Скажи что-нибудь. Орнелла! Я знаю место, где они обитают. Я всё буду делать по-другому, как ты хочешь. Согласна?
Немыслимый поток бреда! И я должна была с ним соглашаться, хоть из жалости. А тон, монотонность этой речи… Нино словно путал звёзды с устрицами.
Я молчала.
– Ты согласна? – спросил он дважды, не давая угаснуть своим ничтожным душевным переживаниям.
Я уставилась на наш домик.
– Послушай, у тебя лицо красное, опухшее.
– Я заснула. Должно быть, сгорела, – равнодушно сказала я.
– Как бы не хватил солнечный удар. Хочешь, я принесу чего-нибудь выпить? Фруктовый сок или…
Я качала головой. Где-то у дома послышался птичий гомон, похожий на ссору двух влюблённых.
– Знаешь, кто такой амбидекстр? – спросила я.
– Конечно. Леонардо да Винчи, например. Это человек, хорошо владеющий обеими руками. А что?
Я пожала плечами, как будто это заковыристое слово я только что подслушала у птиц, и сказала:
– Боюсь, злая мачеха меня теперь не отпустит.
Нино нервно рассмеялся.
– Ты ведь несерьёзно?
Я дала понять, что вполне серьёзно. Он тут же успокоился и произнёс:
– Я обсужу это с ней.
Теперь я улыбнулась.
– Ты очень смел. Ты когда-нибудь бывал у Валентины в комнате?
Нино покачал головой.
– А что?
– Нет, ничего.
Он поглядел на балкон с бугенвиллеей, на плотно зашторенные французские двери, ничего не понял и снова воззрился на меня, его брови застыли в смятении.
– Так что… насчёт нас? – спросил он.
Я подумала. Когда я лежала и не видела его, мне было необычайно хорошо. Была ли в том его заслуга? Или на его месте мог быть кто угодно? А если так, то какая вообще разница? Я просто закрою глаза и буду наслаждаться, как и планировала с самого начала.
Я просто улыбнулась в ответ.
Глава 8
Нино, как и обещал, всё уладил с крёстной без моего присутствия. Я же стала с апатией относиться к происходящему. Раз я была упавшей в реку веткой, то решила беззаботно дать себя нести.
Вечером я вышла из спальни, на губах у меня играл малиновый вкус бальзама, он вызывал приятное беспокойство и надежды. Я погляделась в зеркало, висевшее в коридоре. Платье не сильно примялось с прошлого раза, я убрала с плеч волосы. И в этот момент спустилась Валентина. Я невольно наморщила лоб. Она была одета в домашнее, лицо без косметики, волосы без причёски. Значит, мы никуда не едем.
– Вы же обещали, – почти без сил сказала я. – Мне казалось, вы всё уладили…
Она подошла ко мне совсем близко.
– Девочка моя, я хочу помириться. Хочу, чтобы мы обе стали доверять друг другу. Прими от меня, пожалуйста, это.
Она протянула крестик на тоненькой цепочке из серебра, он упал мне в ладонь. Я смутно представляла, что происходит.
– Ты носила такой, когда была маленькой. Надень его, чтобы я могла быть за тебя спокойна.
– Вы выпили? – спросила я, дав волю языку.
Валентина ответила кроткой улыбкой.
– Сегодня я остаюсь дома и не буду вам мешать.
– Вы это всерьёз или сейчас вы рассмеётесь и окажетесь самой подлой крёстной матерью всех времён?
Её рука коснулась моей припухшей щеки.
– Нино уже ждёт. Ты хороша.
Я сконфуженно двинулась к выходу. Уж я была хороша! Особенно хороша была левая моя щека, кстати, которая со значительной частью меня не верила в синьорину искренность. Но вот я в дверях, уже кидала взгляд на прощанье, а коварного смеха так и не случилось.
– Наденьте крестик, дорогая, – напомнила мне Валентина.
Что же задумала ведьма?
Я вышла на улицу, выполняя синьорину просьбу. Крестик коснулся меня и, когда я застегнула цепочку, оказался чуть ниже яремной ямки. Нино ожидал у машины, он был холён, выбрит, от него дорого пахло, но не лилиями. Он ничего не говорил и был гораздо красивее, чем днём, его волосы отливали матовым светом фонарей. Он помог мне сесть и продолжал молчать и загадочно улыбаться всю дорогу. Меня это подкупило, настроение поднялось, я поощрила его старания, сказав, что звёзд сегодня действительно больше, что они выше и ярче, всё как он обещал. Мы заехали в бар, где выпили вина, где Нино обронил единственную за вечер глупость (о том, как крестик шёл моим глазам), где мы поняли, что оба не голодны, и откуда отправились прямиком на танцы.
Всё шло, как я желала, и поцелуй случился, когда мне он понадобился. Манёвры Нино становились убедительнее, его поцелуи – интимнее, наглее. Не казалось ли мне? Не занижала ли я планку? Пока я раздавала Нино оценки за действия, его тонкие руки вдруг обрели силу, он сильно прижал меня к себе, без особой нежности, крестик впился мне в шею. Помню, ещё тогда глубоко внутри я приняла это за нехороший знак. Нино продолжал руководить мной, не отступая, не давая мыслями уйти от него, стал яростно целовать меня. Похоже, он слепо принимал внешнюю грубость за внутреннюю уверенность. Ему категорически не шла любая резкость. Это моя вина. Я бы предпочла его прежнего. Но не брошу же я его в третий раз, тем более сейчас, когда он был не собой только ради меня.
Тогда же мы решили идти дальше. Мы прогулялись до отеля в нескольких кварталах, швейцар приветствовал Нино по фамилии, той, которой был отведён лучший номер на самом верху, «ближе к звёздам». На столе встречало шампанское в ведре со льдом, на кровати – шелка и цветы.
Нино позволил себе оставаться собой в вопросах буржуазности, несмотря на то что исполнял прежде всего
Здесь я вздыхаю, даю себе паузу, чтобы решить, как мне следует рассказать о том, что было далее. В каком-то романе я читала, как юная дева с трепетом и подробностями сообщала о своих первых мужских объятиях. Пассаж был смешон, но не вина всякой юной девы в том, что про любовь и плотское всегда читаешь с некоторой ухмылкой и долей снисхождения. Попробую и я.
Я встала у окна и открыла его настежь. Вот и пришёл он, момент таинства, момент расставания, тот каверзный фрагмент жизни, в котором уступаешь миру часть себя, своё прошлое. И неубедительной начала казаться уже моя отрешённость; едва я это поняла – заковал страх. В лицо смотрели звёзды и луна, я чувствовала их равнодушие. Для них мои душевные стенания были стары как мир. И броня моя из цинизма и убеждений, что жизнь есть бренная пустота, размякла и пала. Всё моё на глазах теряло смысл, затягивалось в пески неумолимые, дробилось о скалы – те оказались круче.
Говоря проще, я не хотела Нино. Говоря конкретнее, я, кажется, влюбилась. Не в Нино. Он прильнул к моей спине, пальцами стал гладить плечи, губами прикасаться к шее. Я закрыла глаза, постаралась прислушаться к телу, отпустить мысли. А мысли были об одном – чтобы тело, с которым всё это происходило, было не моим, чужим. «Фортуна ошиблась, пришла не в те двери!» – всё протестовало во мне в комичном духе бульварной прозы. Я не могла заставить себя отнестись к этому серьёзно. Я упомянула страх, но не уточнила его род – я предавала себя, истинную себя, вот что.
Мне подсказывали вспышки, стробоскопический свет в голове – ко мне возвращался призрак, силуэт, в его руках мерцали бликами солнца садовые ножницы. И в медлительности его жестов было что-то напряжённое, тревожное, но это была волнующая тревога. И хотелось задержать его и – неожиданно – любить его, молчать с ним, по-животному обвить его всего.
Пускай это был он,
– Прости… Кажется, я слишком много выпила…
– Конечно, конечно…
– Прости, Нино…
Он уложил меня спать, свалив шелка и лепестки на пол.