Тони Бранто – Едкое солнце (страница 11)
– Отдыхай, – успел прошептать он и покинуть номер, прежде чем неловкость сковала бы всё вокруг.
Я начала догадываться, что за игру затеяла моя маленькая гадина. Знала ведь она с самого начала, что отступлю я в последний момент. Да, меня она видела насквозь. И сейчас она, должно быть, сидела у себя на балконе, пила вино и смеялась, жестоко смеялась в компании жестокой подруги своей луны и её звёзд, колючих, точно крестик на моей шее.
Сон ко мне не шёл – какой там сон! – я разглядывала ночь в открытом окне. Эта ночь должна была быть моей. Оказалась она совершенно чужой, проходящей мимо незнакомкой, ставшей невольной свидетельницей моей неудачи. Я лишь на пару секунд удостоилась её внимания, её взгляд, упавший на меня случайно, был полон насмешки. «Очередная страдалица», – если и было что-то в её мыслях обо мне…
Проснулась и очутилась я в какой-то приятной неге. В комнату проникало спокойствие, обитавшее на крышах соседних домов. День был солнечный, в воздухе в косых лучах маялись пылинки, лёгкая уличная сутолока долетала сюда нежным гамом. Первым делом, не знаю почему, захотелось улыбнуться – самой себе, всему вокруг; так в детстве папа учил разгонять опасных чудищ по углам комнаты. Я послушно исполнила это желание. Следом захотелось кофе и фруктов. Поднявшись, я облокотилась на подоконник, и меня охватило сильное ощущение счастья: то ли от вида площадок крыш, пылавших жжёной глиной с желтизной, то ли от свежести, которой недоставало там, внизу. Сиена жила и праздновала жизнь.
Я вдруг прозрела – всё было кончено. Отныне я могла куда лучше ориентироваться в самой себе, в чувствах, которые внезапно вспыхнули и не угасли за ночь. Теперь ни к чему притворство, что я что-то понимаю лучше других. Я осознала, что мне нужен был лишь тот юноша с виноградников, поняла, как это много, почувствовала, каким светом наполнилась пустота внутри меня. Я испытала первое в своей жизни состояние влюблённости.
Минут сорок я принимала ванну. Больше всего меня удивляло – удивляло крайне приятно – блаженство, овевавшее, кутавшее своей лёгкостью, словно одеяло. Я добавила в воду морской соли. Стало покалывать, мне это понравилось, кажется, вот так же неслышно растворилась тяжесть вечера накануне. Всё шло своим чередом, за днями ошибок следовали минуты счастья.
Нино ожидал внизу в крохотном лобби. Перед ним стояла чашка кофе. Интересно, какая по счёту? Он заметил сразу, что я светилась, его внешние переживания свелись до смутной улыбки. По дороге на завтрак мы почти не говорили, он оставался тревожен самую малость, возможно, не отдавая себе в том отчёта. Я всячески давала понять, что всё чудесно – держала его руку, иногда касалась его плеча виском. И улыбалась, много улыбалась. Меня радовало всё вокруг и не сильно беспокоило, что я ненароком давала Нино надежду. Всё, чего хотелось, – жить, только сегодня, только чувствами, что я испытывала теперь. И здорово, если кому-то рядом тоже становилось теплее.
Нино держался почти с достоинством. Я рада, что он не касался темы вечера – ни вчерашнего, ни сегодняшнего. Уже убедившись, что чуткостью он не страдал, я ощущала его искренность, поддержку, мне захотелось, чтобы он был другом, красивым ранимым другом. Иметь такого прелестного друга, как Нино, мне представляется неслыханным счастьем. Даже сама эта мысль звучит как музыка.
В кафе стоял проигрыватель. Я выбрала пластинку, достала её из конверта и аккуратно положила на бархатистое коричневое сукно. Полилась мелодия, шероховатая, такая солнечная, как день за окном. Мой милый Нино, мой милый друг! Это для тебя, пускай расставание наше будет радостным.
Я решила подарить Нино танец – последний наш с ним танец в качестве пары. По тому, как охотно он поднялся и начал двигаться вместе со мной, я поняла, что он ничего не подозревал. Он был наверняка счастлив. Я не спешила его огорчать, что всё не то, чем казалось. Мой бедный окрылённый Нино!
Мы фланировали по горчично-песочным улочкам Сиены вплоть до обеда: несли приятный вздор и ныряли в антикварные лавочки и бары, ели мороженое. Мы дарили друг другу все эти удовольствия совершенно искренне. Ничто не выдавало в нас пару, и ничто не мешало людям со стороны принимать нас за пару – хватало влюблённых глаз Нино и нашего взаимного хохота. Мы отобедали и тогда только вспомнили Валентину, по дороге обратно в наши края. Оба мы пришли к выводу, что сейчас она кусает локти и места себе не находит.
Нино смеялся, точно мальчишка, и одновременно в его облике пробивалась маскулинность. Сама я была преисполнена самых смелых надежд, меня не снедали мысли о предстоящем и горьком для Нино разговоре с ним. Я вообще была довольна собой по многим причинам. Открою вам страшную тайну. Я тянула время, гуляя с Нино, с одной лишь целью: внушить синьоре, что я была с Нино всю ночь и всё утро, и нам было так хорошо, что было мало, и мы провели вместе ещё полдня. Я не чувствовала за собой ни капли вины. Должен же быть и на моей улице праздник.
Ах, бедняжечка мой Нино… Но у него – деньги, купит себе что-нибудь, кого-нибудь. Нино пока ещё в том нежном и беспощадном возрасте, когда возможны резкие замены.
Вскоре мы катили по аллее, обсаженной кипарисами. И разлилось во мне счастье, как река в половодье, едва замелькал-затеплился среди стволов заветный огонёк – потрёпанный красный мопед. Нино его даже не заметил, он был, очевидно, занят мнимым собственным успехом. С его гармоничных губ не сходила открытая, уже без смуты и тревог, улыбка.
Я внимательно посмотрела на него, в последние минуты его ликования. Он выглядел на свои года, в нём всё-таки вызрела уверенность. В его мягких волосах, обдуваемых ветром, трепетала влюблённость, и я собиралась вот-вот её уничтожить. Хотя было ли это в моих силах? Нино мог и дальше по мне страдать, лелея своих призраков, а вот я точно не могла не объясниться с ним. Куда более бесчеловечным было продолжать его обманывать, чем я с утра только и занималась. Ничего. Нино почти на десяток лет меня старше, с чего шестнадцатилетней девице за него тревожиться? Но, разумеется, ответ очевиден – девица была влюблена и хотела счастья всем. Кроме Валентины. В ней пребывало столько зла! Проучить её не казалось чем-то безжалостным.
Мы приехали, Нино помог мне выйти. Теперь, опершись на машину, мы молча улыбались друг другу, точно пара влюблённых. Мы и были ею – оба были влюблены. Над плечом Нино мне открывался вид на балконные двери Валентины, они были распахнуты настежь, портьеры отодвинуты. Валентина у себя. Вот удача! Она увидит, что мы только вернулись…
– Я так счастлив, – проворковал Нино. – Поверить не могу…
Я не слушала. Я смотрела через его плечо. Нет, это
Глава 9
И я наконец-то поняла, как же земля так умеет – внезапно уходить из-под ног. Я позабыла, для чего нужны ноги, руки, мысли, губы… И словно видела мираж вокруг себя, из которого более-менее мне ясной оказывалась одна деталь – неподвижная фигура Пьетро, выставленная на залитый солнцем балконный порог, будто неживой предмет. Фигура, неподвластная моему разуму, бугрившаяся всеми мускулами Давида, поражавшая своей неслыханной непристойностью, от неё будто шло рафаэлевское свечение. Я наблюдала её, высокую и стройную, разглядывала гордое, обтянутое загорелой кожей тело, переводила взгляд с воинственной посадки головы, мощной шеи на длинные сильные руки, на гладь торса и дальше, на загадочную плоть, виданную лишь у бесстыдных статуй и картин. Пьетро, как ты мог?!
– …мой подарок судьбы…
Лицо Нино – нос, губы, искавшие мои губы, немного прикрытые глаза – всё надвинулось на меня так внезапно. Я продолжала стоять истуканом. Он принялся долго – мучительно долго – меня целовать. А я смотрела – мимо него, мимо поцелуя смотрела – и видела только одно на целом свете. Пьетро! Я боялась, что он повернётся и увидит меня, блудливую. С другим увидит. Я боялась, тряслась почти что. Ему же так откровенно было плевать – как и всегда ему было на всё плевать! – если кто-то застукает его с Валентиной.
Но, может, это воображение норовило сыграть со мной злую шутку? Может, Пьетро всё-таки один? Валентины не видно и… Боже, ну и вздор! Что ему делать там, да в таком виде? Как бы он туда попал! Я схожу с ума. Нино всё стоял, прижавшись, всё высасывал из меня остатки жалкой моей души, тщедушной моей душонки… Пьетро пошевелил головой. Прошу, не смотри на меня!
Он и не собирался. Это к нему подошла Валентина, это на неё среагировал Пьетро (а не на меня!); её рука вынырнула из глубин комнатной тьмы, потянулась к портьере и одним ловким движением закрыла их с Пьетро от посторонних глаз. От моих посторонних глаз. Теперь я видела лишь портьеру, легонько колышущуюся. А Пьетро – оставался там, с Валентиной, в неизведанных мной мирах.
Первым делом я изобразила, что теряю сознание. Это был самый гуманный способ отклеить от себя Нино. Он забеспокоился, зажужжал, как шмель вокруг люцерны. «Должно быть, солнце напекло голову… Ах, бедняжка!» Нино патологически ничего не замечал. Как можно быть таким чувствительным, но глухим и слепым?