Tommy Glub – Секретарша для миллиардеров (страница 44)

— Что результат что-то изменит между нами. Между мной и Сашей.

— Нет, — отвечаю уверенно, сама не понимая откуда у меня такие ошеломительные способности ко лжи. — Вы братья не по крови, но по духу. Вы любите друг друга. И вы оба уже любите ее. Какая разница, чей набор хромосом победил?

Дима встает, подходит ко мне, обнимает сзади, утыкаясь лицом в мою шею.

— Ты удивительная женщина, Лиза. Я не знаю, чем мы тебя заслужили.

— Наверное, тем, что спасли мне жизнь. И не один раз.

На следующий день мы едем в клинику за результатами. Саша, которого только перевели в обычную палату, требует, чтобы мы привезли конверт ему.

— Я хочу открыть его вместе с вами, — говорит он по видеосвязи, бледный, но решительный. — Не смейте смотреть без меня!

— Не будем, — обещает Дима.

Мы забираем конверт. Он жжет мне руки, и я сильно хочу его выбросить, а не открывать. В машине мы молчим. Напряжение такое, что можно резать ножом.

В палате Саши светло. Он сидит на кровати, опираясь на подушки. Когда мы входим, он протягивает руку.

— Давай сюда.

Дима отдает конверт. Саша вертит его в руках, смотрит на нас.

— Готовы?

— Открывай уже, — нервно говорит Дима.

Саша надрывает бумагу. Достает лист, но не читает. Смотрит сначала на Диму, потом на меня и… кладет бумагу обратно в конверт.

— Что ты делаешь? — хмурится Дима.

— Лиза не хочет никаких анализов, — спокойно и стойко говорит Саша. — Правда ведь? — обращается уже ко мне.

— Правда, — выдаю тихо, осознавая, что должна была сказать совсем не это.

Они хотели знать, и я должна была их поддержать, но я ведь правда боюсь. Мне страшно, что все между нами будет по-другому, что кто-то не выдержит груза знания и все-таки сорвется. Мне страшно даже подумать об этом, поэтому на конверт я смотрю, как на яблоко раздора, способное нас рассорить.

Глава 49

Дима молчит. Он подходит к изножью кровати, скрестив руки на груди, и смотрит то на Сашу, то на меня. В его взгляде читается борьба. Он привык к четкости, к цифрам и фактам. Для него этот конверт — как закрытие сделки, финальная подпись. Но сейчас он видит мой страх.

— Лиза боится, что ответ нас разделит, — произносит Саша, не сводя глаз с друга. Его голос слаб, но звучит твердо. — И она права, Дим. Подумай сам. Если там написано твое имя… что буду чувствовать я? Я буду рад за тебя, брат, честно. Но где-то в глубине души… я буду чувствовать себя лишним. Дядей, который просто прибился к чужой семье. А если там мое имя? Ты сможешь смотреть на Настю и не думать о том, что она не твоя?

Дима напрягается, его челюсти сжимаются. Об этом он вероятнее всего даже не думал.

— Я люблю ее, — глухо говорит он. — И мне плевать на биологию.

— Сейчас — да, — кивает Саша. — Но этот листок бумаги… он как клеймо. Он официально назначит одного из нас «настоящим», а второго — «запасным». Мы этого хотим? Мы хотим, чтобы Лиза каждый день смотрела на нас и думала, что обязана одному больше, чем другому?

Я смотрю на Сашу с благодарностью, от которой к горлу подступает ком. Он понял. Он увидел то, в чем я боялась признаться даже самой себе. Я не хочу знать. Я хочу оставить эту тайну нераскрытой, потому что именно неопределенность сейчас — наш цемент.

Дима делает глубокий вдох, проводит ладонью по лицу, стирая усталость последних дней. Потом подходит к Саше, берет конверт из его рук.

— Ты прав, — говорит он тихо. — Черт возьми, ты прав.

Он вертит конверт в руках. Плотная белая бумага, логотип клиники, мое имя и имя Насти на наклейке. Внутри — правда. Правда, которая может стать ядом.

— Что будем делать? — спрашивает Дима. — Выбросим?

— Нет, — я вдруг обретаю голос. — Не здесь. Не в больничную урну. Заберите его. Пусть… пусть он пока просто будет. Но закрытым.

Саша улыбается — бледной, вымученной улыбкой.

— Соломоново решение. Спрячь его в сейф, Дим. В самый дальний угол. Может быть, через двадцать лет, когда Настя будет выходить замуж, мы напьемся и откроем его. А может, и нет.

Дима прячет конверт во внутренний карман пиджака.

— Договорились. Никаких тестов. Никаких «настоящих» и «запасных». Есть просто мы.

Напряжение, висевшее в палате, медленно рассеивается, уступая место усталости. Я вижу, как у Саши слипаются глаза. Обезболивающие берут свое.

— Езжайте домой, — шепчет он, устраиваясь удобнее. — Мне нужно поспать. А вам нужно накормить Настю и успокоить Ирину Владимировну. Она, наверное, уже места себе не находит.

— Мы приедем завтра, — я подхожу, наклоняюсь и целую Сашу в щеку.

Его кожа горячая и сухая, пахнет больничным бельем и немного — тем самым одеколоном, нотки которого еще держатся, несмотря на операцию и реанимацию.

— Спи, — шепчу я. — Мы рядом. Даже когда нас нет в палате, мы все равно рядом.

Дима пожимает ему руку — осторожно, чтобы не причинить боль, но крепко. В этом рукопожатии больше слов, чем в любой клятве верности.

Мы выходим из палаты в коридор. Дверь закрывается, отсекая писк приборов и запах лекарств. Дима выдыхает, прислонившись спиной к стене, и закрывает глаза. Его рука автоматически тянется к внутреннему карману пиджака, проверяя наличие конверта.

— Ты уверен? — спрашиваю я тихо. — Ты сможешь не открывать его? Никогда?

Он открывает глаза. В них усталость, смешанная с какой-то новой, спокойной решимостью.

— Смогу. Потому что Саша прав. Если я узнаю, что она моя, я могу начать… неосознанно отталкивать его. Или, наоборот, чувствовать вину, если она его. А так… она просто Настя. Наша Настя.

Мы идем к лифту. В машине, пока Дима выруливает с больничной парковки, я смотрю на вечерний город. Огни расплываются в цветные полосы.

— Знаешь, — говорю я, глядя в окно, — я боялась, что этот конверт станет бомбой замедленного действия. А он стал… фундаментом.

— Странный фундамент — бумага с секретом, — усмехается Дима, но в его голосе слышна теплота. — Но, пожалуй, самый прочный из возможных. Может… мы сожжем его? — неожиданно предлагает Дима. — Раз… и избавимся от доказательств.

— Чтобы не было соблазна? — спрашиваю.

— Вряд ли он будет, но… что-то вроде.

Я пожимаю плечами и предоставляю Диме возможность решить самостоятельно.

Дома нас встречает тишина. Мама и Настя, видимо, ушли в дальнюю комнату читать или играть. Дима сразу идет в кабинет. Я слышу, как пищит электронный замок сейфа, как скрипит тяжелая дверца. Потом — тишина и звук захлопывающейся стали.

Все. Секрет заперт. Теперь у нас есть только настоящее.

Правда, через минуту Дима появляется на кухне и совершенно спокойно говорит мне:

— Давай все-таки сожжем. Не нравится мне эта бомба в моем сейфе, пусть даже и с надежным кодом.

Я соглашаюсь на удивление быстро. Дима берет меня за руку, и мы вместе выходим на парковку. Там садимся в машину и едем к проселочной дороге, где Дима достает конверт и последний раз меня спрашивает:

— Ты точно уверена?

— Да, — говорю и вижу, как вспыхивает конверт.

Дима держит его до тех пор, пока он не сгорает полностью и выбрасывает кусочек на ветер, где он окончательно превращается в пепел.

Глава 50

Следующие три дня проходят в режиме ожидания. Мы живем в странном подвешенном состоянии: вроде бы угроза миновала, полиция работает, Саша идет на поправку, но без него дом кажется пустым и каким-то… незавершенным.

Я замечаю, как Дима слоняется по комнатам. Он пытается работать, но постоянно отвлекается. То проверяет телефон, то просто смотрит в окно. Ему не хватает второй половины. Того, кто уравновесил бы его серьезность своей легкостью.

Мне тоже его не хватает. Я ловлю себя на том, что готовлю завтрак на четверых взрослых, а потом вспоминаю, что Саша в больнице, и убираю лишнюю тарелку с грустью.

Мама ведет себя безупречно. Она не задает лишних вопросов, занимается Настей, готовит, но я вижу ее внимательные взгляды. Она изучает Диму. Смотрит, как он общается с Настей, как смотрит на меня.

— Он хороший мужик, Лиза, — говорит она мне вечером, когда мы складываем посуду в посудомойку. — Надежный. Только глаза у него грустные.