Tommy Glub – Секретарша для миллиардеров (страница 46)

— Нет, — твердо говорит Дима. — Никогда. Мы именно об этом и хотели поговорить.

Саша наклоняется к ней, морщится от боли, но игнорирует ее.

— Принцесса, ты помнишь, ты спрашивала про своего папу?

Настя кивает. Она теребит ухо плюшевого дракона.

— Мама говорила, что он не смог быть с нами. Что так получилось.

— Мама говорила правду, — продолжает Саша. — Но она не сказала тебе одного. Твой папа… он не знал о тебе. Он был далеко и даже не догадывался, что у него есть такая замечательная дочка.

Настя хмурится, пытаясь осмыслить услышанное.

— Как это — не знал? Разве папы не знают?

— Иногда взрослые совершают ошибки, — вступает Дима. — Большие, глупые ошибки. Мы с дядей Сашей… мы давно дружим с твоей мамой. Восемь лет назад мы были знакомы.

Настя переводит взгляд с Димы на Сашу, потом на меня. Я сижу, затаив дыхание, боясь вмешаться и все испортить.

— Мы уехали, — говорит Саша. — Думали, что так будет лучше для всех. Но мы ошибались. А когда мы вернулись и увидели тебя… мы поняли, что потеряли самое главное.

— Что? — шепотом спрашивает она.

— Тебя, — просто говорит Саша. — Настя, один из нас — твой папа. Настоящий. Тот, который не знал, но который теперь нашел тебя.

В комнате повисает тишина. Слышно только, как дождь барабанит по стеклу. Настя смотрит на них, ее маленькое личико напряжено.

— Кто? — спрашивает она. — Кто из вас?

Это тот самый вопрос. Вопрос, на который у нас нет ответа, потому что мы отказались его знать.

Дима спускается с подлокотника на диван, оказываясь на одном уровне с ней.

— Мы не знаем, котенок. И мы решили не узнавать.

— Почему? — она искренне удивлена. В ее детском мире все должно быть четко: черное и белое, папа и не папа.

— Потому что это неважно, — говорит Саша, сжимая мою руку так, что пальцам становится больно. — Потому что мы оба любим тебя. И мы оба хотим быть твоими папами. Не наполовину, не понарошку, а по-настоящему.

— Разве так бывает? — Настя смотрит на меня, ища поддержки. — Мам? Бывает два папы?

Я сглатываю ком в горле.

— Бывает, солнышко. Семьи бывают разными. Главное — это любовь. Они оба… они оба очень тебя любят. И меня.

Настя молчит, переваривая информацию. Она смотрит на Сашу — бледного, с повязкой под футболкой. Смотрит на Диму — сильного, большого, надежного.

— Значит, вы меня не бросите? — снова спрашивает она. — Даже если я буду плохо учиться? Или разобью вазу?

— Даже если ты разнесешь этот дом по кирпичику, — улыбается Саша, и в его глазах блестят слезы. — Мы будем ворчать, ругаться, но мы никогда, слышишь, никогда тебя не бросим. Мы потеряли восемь лет. Больше мы не отдадим ни дня.

Настя шмыгает носом. А потом делает то, чего мы не ожидали. Она откладывает дракона и ползет к ним. Сначала обнимает Сашу — осторожно, чтобы не надавить на бок.

— Привет, папа, — шепчет она ему в шею.

Саша зажмуривается, и по его щекам текут слезы. Он гладит ее по спине дрожащей рукой.

Потом она поворачивается к Диме и обнимает его за шею.

— Привет, папа Дима.

Дима выдыхает так, словно держал воздух в легких все эти восемь лет. Он зарывается лицом в ее волосы, сжимает ее крепко-крепко.

Я смотрю на них и понимаю, что плачу. Тихо, беззвучно. Это слезы очищения. Все страхи, все сомнения, вся боль прошлых лет — все смывается этим дождем за окном и этой сценой в гостиной.

— А теперь, — говорит Настя, отстраняясь и вытирая глаза кулачком, — раз у меня два папы, значит, мне положено в два раза больше подарков на Новый год?

Мы взрываемся хохотом. Напряжение лопается, как мыльный пузырь.

— Ну ты и жук! — смеется Саша. — Вся в мать! Такая же практичная.

— Эй! — возмущаюсь я, но тоже смеюсь.

— Договорились, — серьезно кивает Дима. — В два раза больше подарков. Но и уроки проверять будем в два раза тщательнее.

Настя картинно закатывает глаза.

— Ну во-о-от. Я так и знала, что есть подвох.

Мы сидим на диване, сплетение рук и судеб. Странная, неправильная для всего мира, но единственно верная для нас семья.

— Я люблю вас, — говорю я тихо.

Они смотрят на меня.

— И мы тебя, — отвечает Саша. — Всегда любили. Просто были дураками.

— Исправились, — добавляет Дима, целуя меня в ладонь.

За окном дождь начинает стихать, и сквозь тучи пробивается луч солнца. Он падает на пол, освещая наш маленький, только что созданный мир. Мир, в котором больше нет тайн, нет страха и нет одиночества.

Есть только мы. И этого достаточно.

Эпилог

Два года спустя.

Солнце медленно опускается в океан, окрашивая воду в немыслимые оттенки — от расплавленного золота до густого фиолета. Теплый ветер лениво перебирает пальмовые листья, создавая тот самый звук, который лучше любой колыбельной.

Я сижу в плетеном шезлонге на террасе нашей виллы, наблюдая за картиной, которая до сих пор кажется мне сном.

У самой кромки воды двое мужчин и одна девочка стоят, кажется, самое грандиозное сооружение в истории архитектуры.

— Дим, ну куда ты ставишь эту башню? — возмущается Саша, весь в песке, но абсолютно счастливый. — Это же донжон! Он должен быть в центре!

— Сам ты донжон, — беззлобно огрызается Дима, укрепляя стену из мокрого песка. — Это передовое укрепление. Настя, скажи ему, что папа Дима прав.

Десятилетняя Настя, загорелая до черноты, с выгоревшими на солнце прядями, закатывает глаза — жест, который она идеально скопировала у меня.

— Вы оба неправы. Здесь будет бассейн для драконов.

Мужчины переглядываются и синхронно поднимают руки, сдаваясь. Кто они такие, чтобы противоречить самой прекрасной девочке в их жизнях?

— Бассейн так бассейн.

— Для драконов, так для драконов.

Я улыбаюсь, поглаживая живот. Легкое, едва уловимое движение внутри отзывается волной нежности.

— Мальчики! — зову я, перекрикивая шум прибоя. — Идите сюда!

Они оборачиваются одновременно. Этот синхрон стал практически их фишкой. Они вообще стали удивительно похожи, хотя внешне остаются такими же разными. Саша — скала, спокойствие и уверенность. Дима — искра, движение и вечный праздник.

— Что такое? — Саша первым взбегает по ступенькам, отряхивая руки. — Тебе что-то принести? Воды? Фруктов?

— Или плед? — Дима подходит следом, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Становится прохладно.

Я качаю головой, глядя на них снизу вверх. Мои мужья. Моя опора и надежда.