Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 6)

Сажусь рядышком с Димой, и он тянется к мягкому мишке, успевая одной рукой ухватить игрушку, дергает ее и заливается победоносным смехом. На миг мое сердце сжимается от нежности: это беззубое счастье передо мной — словно лучшее доказательство, что я не зря сражалась и вырывалась обратно.

— Ну что, солнышко, — шепотом говорю я, беря его на руки и прижимая к себе. Чувствую, как крошечные пальчики хватаются за край футболки. — Столько всего нужно наверстать. Посмотрим, что тут с тобой делали, пока меня не было…

Я укладываю малыша на коврик, чтобы он был рядом, и принимаюсь листать его медицинскую карту. Пробегаю глазами по записям и невольно хмурюсь: врач говорит, что долгие периоды сна «в порядке нормы», но мне это кажется странным. Дима уже достаточно большой — он вполне может активно развиваться, играть, сидеть. Почему же тогда его день — это почти бесконечная череда сна да коротких кормлений? Будто его специально укачивали, чтобы он никому не мешал.

Стараясь не пугаться заранее, открываю свой старенький ноутбук — тот самый, что мне подарил когда-то Шахов. Начинаю составлять новый распорядок дня, расписание прикорма и развивалок. Я чувствую, как внутри разгорается решимость. Если никто не занимался моим сыном по-настоящему, значит, займусь я.

Закрыв ноут, я беру несколько ярких игрушек и выкладываю их рядом с Димой, побуждая его к игре. Он поднимает на меня большие голубые глаза — в них смесь интереса и веселья.

— Давай взглянем, что тут у нас, — негромко говорю, протягивая ему пирамидку с кольцами. Малыш хватает одно колечко, смотрит на меня, словно прося одобрения, и тут же смеется, бросая игрушку. Его звонкий смех будто смывает из меня всю горечь последних месяцев.

Димка заливается хохотом, каждый раз поглядывая на меня, ожидая реакции, и я весело смеюсь в ответ, чувствуя, как в груди оживает давно забытое тепло. Мы игнорируем, что по графику, возможно, ему пора спать. Пусть он почувствует, что теперь все будет по-другому, ярче, теплее. С мамой.

Теперь он всегда будет с мамой.

Планируя прогулку, я решаю повнимательнее осмотреть дом. Все-таки мне нужно знать, где мы живем, какие тут порядки. Дом действительно огромен и напоминает музей: высокие потолки, массивные хрустальные люстры, пол из гладкого мрамора, по которому стучат мои шаги, отдаваясь тихим эхом. Великолепная мебель темных пород, картины в роскошных золоченых рамах — все это кричит о богатстве и статусе Шахова. Вместе с тем, я замечаю кое-где его личные вещи: книга, оставленная на столике, шарф на вешалке, несколько папок на полке — и всюду ощущаю его запах. Словно негласное присутствие хозяина.

На кухне впечатляет огромный черный холодильник, рядом встроена кофемашина, а за барной стойкой стоят бутылки дорогого алкоголя, выглядящие нетронутыми. Может, он пьет рюмку и тут же докупает новую бутылку в коллекцию, я не удивлюсь. Таков Сергей: все подчинено его выверенному вкусу.

Наконец мы выходим во двор, и я поражаюсь педантичности, с которой все обустроено снаружи. Газоны одинаковой высоты, ровные кусты, аккуратные дорожки из ровного камня, аккуратные клумбы, кажется — если упадет хоть один листок, его мигом подберут. Цветы повсюду, яркие, будто их поливают чуть ли не каждый час. В центре двора нежно плещет фонтан: вода взлетает тонкими струйками и с тихим журчанием падает обратно, искрясь в лучах солнца.

Дима замирает, смотрит на фонтан широко раскрытыми глазами, а потом тянет ножки и звонко смеется. Я подхватываю его, подношу к воде — мы осторожно трогаем прохладную влагу пальцами и вместе смеемся, словно два ребенка. Может, я и в самом деле немного впадаю в детство рядом с ним, ведь сейчас чувствую себя счастливее, чем за все прошедшие месяцы.

Вдыхаю свежий аромат скошенной травы, смешанный с запахом цветущих кустов, и хоть воздух кажется чистейшим, внутри не покидает предчувствие, что здесь все слишком идеально. Не хватает чего-то… простого и живого…

Может, настоящего уюта?

Заметив краем глаза, что в стороне маячит охрана в черных костюмах, я усиливаю бдительность. Они словно расставлены повсюду — стоит свернуть не туда, как сразу наткнешься на чью-то невозмутимую фигуру. И никто не покажет лишней эмоции. Мне бы непременно нужно поговорить с кем-то из них: если придется бежать, может, хоть один парень из охраны окажется разговорчивым и выдаст что-то полезное.

Возвращаемся в дом, и я кормлю Диму, а он вполоборота смотрит на меня, причмокивает губками, хлюпая едой на крошечную вилочку. Какой же он замечательный, когда рад и доволен вниманием. Я осознаю, как для ребенка важны общение и тактильный контакт. Где все это было раньше? Или он целыми днями кочевал на руках у сменяющихся нянь?

Но меня вдруг прошибает липкий холод осознания. В этом доме наверняка полно камер. Я даже успела заметить одну в углу гостиной, а если обойти помещения внимательнее, думаю, увижу их куда больше. Наверняка Сергей следит за каждым моим движением — и за каждым вдохом Димы тоже. Я чувствую, как будто меня выставили на обозрение под стеклянным колпаком.

Доев, я медленно поднимаюсь из-за стола, чувствуя, как тусклый свет кухонной лампы — желтый, будто выгоревший — ложится на мое лицо. В уголке потолка безмолвно поблескивает черный глазок камеры: стеклянный, холодный. Комок подступает к горлу, но я заставляю себя выглядеть спокойной, будто все в порядке. Подхватываю ноутбук и делаю вид, что срочно ищу что-то в интернете: пальцы нервно танцуют по клавиатуре, хотя экран безмятежно отражает только мое собственное, побледневшее лицо. В голове же стучит мысль — нужно понять, нет ли у Сергея каких-то документов на сына: свидетельств, доверенностей, любых бумаг, позволяющих ему вывезти Диму когда угодно.

Шаги эхом отдаются в полутемном коридоре, когда я поднимаюсь на третий этаж. Запах свежего лака для паркета смешивается с едва уловимым ароматом мужского парфюма — резкий, мятно-древесный, такой же безукоризненный, как и сам хозяин дома. Вдруг замечаю приоткрытую дверь — спальню Шахова. Дергаюсь, будто пойманная на месте преступления, но быстро нахожу предлог. Делаю вид, что ищу какую-то сумку с детскими вещами.

Замираю на пороге. Полутень ложится на безупречный интерьер. Широкая кровать застелена стильным, шелковым черным бельем, ни одной складки. Массивный черный шкаф с глянцевыми дверцами отражает мою хрупкую фигуру, а высокое зеркало в резной раме тянется почти до потолка, напоминая музейный экспонат. Все здесь кажется холодным, безличным, будто в этой комнате вообще не живут. Очень холодно и мрачно.

Но взгляд цепляется за маленькую коробочку на комоде — она выглядит почти неуместно среди стерильного порядка. Сердце сжимается от необъяснимого предчувствия. Кончики пальцев слегка дрожат, когда я, вопреки осторожности, подхожу ближе. Крышка податливо приоткрывается, и я замираю. Внутри лежит обручальное кольцо — его, то самое, что я надевала Сергею на свадьбе. Матовый блеск металла вспыхивает теплым отсветом, а гравировка с моим именем все еще четкая, словно время не властно над этими тонкими буквами. У меня ведь было такое же, только с его именем… Где оно теперь?..

Сердце судорожно сокращается, по телу прокатывается горячая дрожь, будто кто-то вылил внутрь меня раскаленный металл. Почему он хранит это кольцо? Давно ли? Для чего? Если он вычеркнул меня из своей жизни, зачем держать воспоминание под рукой, да еще так бережно и на видном месте?

От накативших эмоций в горле становится тесно, глаза мгновенно заполняет жгучая влага. Я судорожно сжимаю крышку коробочки, всматриваясь в тусклый, почти печальный блеск металла. Внутри меня ворочается горькая обида и страшная тоска по тому времени, когда мы были семьей — или когда мне хотя бы казалось, что ею являемся. Пахнет теперь в его спальне иначе: легкая нотка лаванды от кондиционера для белья смешивается с неуловимым запахом его любимых Армани.

Неужели в его холодном, безупречном мире нашлось место для этой хрупкой памяти? Или это очередной крючок, на котором Шахов хочет поймать мои чувства, не давая им окончательно оборваться?

Я не знаю.

Но сейчас понимаю одно: меня здесь еще многое ждет, и все мои прежние представления о том, что он разлюбил или забыл, могут обернуться совсем другим поворотом.

С тяжелым сердцем закрываю коробочку — щелчок крышки раздается громче выстрела в безмолвии комнаты — и выскальзываю в коридор. Холодный воздух будто обнимает плечи, и я чувствую, как слезы медленно стынут в груди.

Как же мне выдержать все это?

7 глава

На кухне стоит настоящий гвалт: шумят кастрюли, сковородка звонко булькает под шкворчание мяса, все вокруг пропитано запахом теплых специй и готовящегося ужина. Казалось бы, полный уют: вот только душа у меня вовсе не на месте. Как только слышу, что входная дверь хлопает, внутри все обрывается. Шахов вернулся. И внезапно мне уже не хочется заканчивать готовку — слишком сильно нервничаю.

Поджимаю губы и стараюсь выдать максимальную сосредоточенность на нарезаемых овощах, будто не замечая его приближения. Но я хорошо знаю каждый оттенок его шагов. Тяжелые, уверенные, в нужном ритме отдающиеся эхом по коридору. Стоит ему появиться в дверном проеме — и можно ощутить, как воздух сжимается, как будто не хватает кислорода.