Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 5)

И, вжимаясь в дверь, вытираю щеки ладонями, оставляя на коже липкие следы слез, смешанных с послевкусием страха и горечи.

Всю ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала, прислушиваясь то к любому скрипу пола, то к вою ветра за окном, то к шорохам, которые мог издавать малыш. Каждый раз вздрагивала, будто ожидая, что в комнату ворвется кто-то… не кто-то. Сам Сергей. Даже запертая дверь не приносила спасения от липких мыслей и тревог.

Под утро сил больше не остается. Я тихо выбираюсь из комнаты, чтобы заняться завтраком. Проще двигаться, чем лежать и задыхаться в собственных кошмарах. Но прежде — душ. Холодная вода обжигает кожу контрастом, я усиленно тру мочалкой плечи и руки, как будто могу смыть с себя страх и напряжение. Пусть сын не ощущает моей дрожи и нервов, ему нужно спокойствие.

Вот только я выхожу из ванной, стянув полотенце и не успев додумать, что дверь-то не заперла. И в этот момент вижу Шахова — с ребенком на руках. Его неожиданное появление у нас в спальне, мгновенно приковывает меня, я замираю в ступоре. Дима куксится, кажется, готов вот-вот расплакаться, а Сергей бесцеремонно скользит взглядом по моим обнаженным плечам, плотно сжатым бедрам, ногам… я буквально физически ощущаю, как он «сдирает с меня кожу» этим взглядом.

— Ты похудела, — буднично отмечает он, бросая на меня короткий, скользящий взгляд, словно оценивает не с волнением, а мимоходом, как будто замечает новую царапину на машине. Его глаза медленно проходят по моему силуэту — от плеч к талии, и я чувствую это физически: как будто чужие пальцы касаются меня сквозь одежду.

— Почему вы здесь? — выдавливаю я сквозь зубы, и внутри все сжимается от раздражения. Меня трясет от этой злости, притаившейся в глубине грудной клетки. Он вторгается в мое пространство, как будто оно — ничто, как будто здесь нет моих границ. Его легкость, с которой он переступает через закрытые двери, говорит о главном: даже в этих четырех стенах я не в безопасности.

— Это мой дом. И у меня есть ключи от любой комнаты, — отвечает он с холодной, колючей отстраненностью. Я вздрагиваю от его голоса. — К тому же, почему ты заперла здесь моего сына?

Он прищуривается. В его взгляде — острая догадка, и я вижу, как внутри него уже рождается раздражение. Он знает, почему. Он знает — и все же спрашивает. Медленно, но сдержанно я выпрямляюсь, прижимая руки к бокам, чтобы не выдать дрожь.

— Я боюсь вас, — говорю я негромко, но с отчетливой твердостью в голосе. Смотрю прямо в его глаза, не отводя взгляда, не позволяя себе опустить голову. Пусть знает.

Пусть слышит это.

Он замирает. Мгновение молчит, и кажется, будто воздух в комнате становится гуще, плотнее. Его глаза вспыхивают холодным светом, но он сдерживает эмоции, сглатывает:

— Хорошо. Тогда давай договоримся: ты не закрываешь двери, а я не вхожу без твоего разрешения. — Его голос становится ниже, сдержаннее, но чувствую, как он напряжен. Он делает шаг назад, будто собирается уйти. — Собирайся быстрее и спускайся на завтрак, мы с Димой ждем.

Я наблюдаю, как он разворачивается, но в следующую секунду — будто на автопилоте — бросаюсь к нему. За секунду преодолеваю расстояние и беру малыша на руки. Его теплое, немного еще сонное тельце прижимается ко мне, и в груди тут же становится теплее.

Дима зевает, тянется ко мне ладошками, и я ощущаю его влажный подгузник — и серьезный взгляд Сергея. Малыш то смотрит на меня, то на него, моргая, будто не понимая, кто из нас сейчас сердится, а кто улыбается. Он хмурится, начинает вертеться — становится очевидно: памперс нужно менять, и срочно.

— Вы, вероятно, не в курсе, — произношу я, специально делая голос мягким, но колючим — как бархат с шипами. — Но после сна ребенку нужно поменять подгузник, помыть, переодеть. — Я смотрю на Сергея прямо, прицельно, с упрямством в глазах. — Это называется забота.

На лице Сергея — секундная растерянность. Едва уловимая пауза, едва заметный кивок. Его взгляд становится жестким, но не агрессивным — скорее, осознающим. Он ведь действительно никогда этого не делал. Могу на это поспорить. В его расписании всегда были и будутважные сделки, встречи, длинные черные авто… но не пеленки. Не маленькие пяточки и запах молочной присыпки.

— Хорошо. Просто обычно я уезжаю, пока он еще спит, — пробормотал он, уже глядя в сторону. На лице на миг появляется странная, почти уязвимая тень, но он тут же разворачивается и уходит, оставляя за собой след тяжелой тишины.

Я выдыхаю — медленно, глубоко, будто только что вынырнула из ледяной воды. Руки все еще дрожат, но я заставляю себя сосредоточиться на сыне. Ощущаю, как он дышит мне в шею, как его пальчики цепляются за мою кофту, и этот контакт — лучшее лекарство от всех тревог.

Теперь я не одна. У меня есть он.

Через несколько минут в комнате царит другой ритм: мирный, привычный. Я меняю подгузник, аккуратно споласкиваю Димку теплой водой, вытираю мягким полотенцем, обнимаю его, прижимая к себе. Его кожа теплая, розовая, пахнет чистотой и чем-то домашним, уютным. Он улыбается, держа в руках погремушку, а потом начинает возмущенно фыркать, когда я тянусь за кофточкой. Протестует, извивается, будто совсем не хочет одеваться.

Спускаемся вниз, и я сразу замечаю аромат свежесваренного кофе, жирного бекона и яичницы, пропитавший весь первый этаж. С удивлением понимаю, что это сам Сергей готовит завтрак. Странно… он ведь раньше, пока я тут не стала жить, или совсем не ел дома, или поручал все прислуге.

Кухня просторная и легко позволяет нам не пересекаться: он жарит еду на одной стороне, я готовлю малышу смесь на другой, ставлю чайник для зеленого чая. Все это делаю машинально, стараясь не думать о том, что он рядом, и не ловить его взгляды.

— Садись, ешь, — бормочет он без лишних эмоций, разворачивая две тарелки. — И выпей кофе. Ты не спала почти всю ночь, так ведь?

Как он догадался? Вновь ощущаю раздраженные уколы — наверное, слышал, как я ворочалась. Или камеры у него повсюду.

— Спасибо, — отвечаю сухо. — Но я заварю себе чай и приготовлю кашу.

Он резко поворачивается, метает взгляд, будто стрелу:

— Ты ела мои завтраки два года и не жаловалась. Обещаю, я не испортился как повар.

Мгновенно сглатываю ком в горле. Я слишком хорошо помню его утренние обеды, наш общий ритуал, когда мы по выходным часами могли завтракать, болтать и смотреть друг на друга с теплом. Тогда это было счастье, сейчас — только леденящая пустота. Но мне приходится объясниться, иначе не отвяжется:

— Я не пью кофе и не ем бекон, — вкрадчиво произношу, отворачиваясь. — Извините.

— Почему? — спрашивает он недоверчиво. — Говори. Я хочу знать, что с тобой.

Его настойчивость пугает, но отчасти у меня внутри все негодует: «Почему он вдруг решил проявить такое участие?»

— Когда-то я тоже любила крепкий кофе и бекончик, особенно с вами, — признаю негромко. — Но теперь у меня проблемы со здоровьем. Принимать жирное и кофеин мне нельзя, особенно после антидепрессантов, даже если сейчас я уже их не пью. Я посадила желудок и не хочу снова проходить через больницы. Могу показать медкнижку, не сомневайтесь, я не прикидываюсь.

Сергей стискивает губы, смягчаясь лишь на секунду:

— У тебя… серьезные проблемы?

— Ну да. — Гляжу прямо ему в глаза, ощущая, как в памяти всплывают мучительные дни в роддоме и после, когда я была абсолютно здорова, но все пошло наперекосяк благодаря «подтасованным документам» и его действиям. — На самом деле, я была в порядке. Но… вы ведь в курсе. Вы же платили врачам, чтобы подделать мой диагноз.

Секунду он молчит, явно борясь с чем-то внутри. А во мне вскипает горькая обида и воспоминания о том, как меня запирали в больнице под предлогом «лечения», а ребенок в это время находился у него. Дима тихо причмокивает своей бутылочкой, поглядывает то на меня, то на своего папу, совершенно не понимая, насколько все вокруг насыщено подспудным конфликтом.

И я про себя повторяю как мантру: «Ради сына… Все это ради сына».

Но ненависть к нему, к этому мужчине, словно растекается внутри огненной рекой, угрожая спалить и без того измученное сердце.

6 глава

Когда за Шаховым закрывается дверь, я словно выныриваю из удушающего пространства: внезапно в просторном доме становится легко дышать. То самое место, которое минуту назад, кажется, сжималось со всех сторон, теперь не сжимается.

Он уехал как можно скорее, позволив мне и сыну побыть вдвоем.

Как будто я сбросила невидимые оковы — вот он, первый светлый момент за утро. Димочка, заливисто улюлюкая, лежит на мягком коврике и играет с погремушкой. Слышу, как шарики внутри звонко перекатываются, отчего малыш хихикает, размахивая ручками. Ножки дергаются энергично, будто он хочет куда-то умчаться на этих крошечных ступнях.

От одной мысли, что теперь могу прикасаться к сыну без страха, внутри все теплеет. Как часто я мечтала о таком простом счастье: видеть его улыбку каждый божий день, слышать смешные возгласы, обнимать, целовать. Кажется, я до сих пор не до конца верю, что это правда — он рядом, мой родной мальчик.

Это уже не сон.

В гостиной светло, солнце мягко льется сквозь светлые шторы, до пола спадающие ровной волной. Все выглядит настолько упорядоченно: игрушки в манеже разложены по цветам, плед застелен так ровно, будто здесь никто не живет. Этот стерильный порядок немного гнетет, ведь я привыкла к легкому хаосу, хотелось бы раскидать детских игрушек, не проветривать сладковатый запах каши и молока. Но что уж поделать: Шахов — законченный перфекционист. Все должно быть подчинено его идеальному порядку.