Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 17)
В груди все колотится, пульс бьется в бешеном ритме. Кажется, за спиной доносится глухой стук — может, он в ярости ударил по стене или сбил что-то на пол. Я же бегу по лестнице, босиком, сжимающаяся от холода и острой боли внутри.
Я была в полушаге, чтобы снова стать его целиком…
Но нет. Не сейчас. Не так.
Пусть он буйствует, пусть громит свою спальню — я бегу прочь, куда угодно, лишь бы не захлебнуться в собственных эмоциях.
Потому что страшнее всего — потерять себя. И потерять сына. И я больше не позволю ему забрать у меня ни то, ни другое.
20 глава
Мне казалось, что я уже научился выживать в аду собственной вины. Столько боли и отчаяния проносилось через меня за последние месяцы, что я всерьез думал: «Все, что мог, я уже пережил». Но стоило Лере в очередной раз оттолкнуть меня, и я понял — настоящий ад еще впереди.
Я тяжело опускаюсь на край кровати, где всего минуту назад мы почти перешли запретную черту. Вдвоем. Как когда-то, когда наши тела понимали друг друга без слов, когда я чувствовал ее пульс — и знал, что в нем бьется мое сердце. Кладу ладони на лицо и стискиваю его так, словно хочу удержать внутренний крик, вырывающийся из груди. Жар желания все еще пульсирует, перемешиваясь с жгучим стыдом — потому что теперь она смотрела на меня с ужасом.
Вокруг валяются осколки битого стекла, отбрасывая острые блики в полумраке. Примерно так я когда-то разбил ее саму. И что хуже — разбил нас обоих. При мысли об этом нутро перекашивает от злой судороги: ведь вина за это лежит только на мне. Когда-то я решил, что лучший способ спасти Леру — это оттолкнуть ее и заставить ненавидеть меня. Силой вырвать из сердца, надеясь, что я тем самым уберегу ее от моей опасной жизни. Но как смотреть ей в глаза теперь, когда понимаю, что погубил наши чувства, уничтожил то лучшее, что было у меня?
Поднимаюсь с кровати, и у губ вырывается кривоватая усмешка. Всего час назад я был уверен, что смогу вернуть «нас» — вернуться в то счастливое «до». У меня даже вспыхнула нелепая надежда. И один ее холодный толчок, немое «не подходи!» — словно напоминание: она все еще ранена, изломана моей же рукой.
В комнате стоит легкий терпковатый аромат ее волос, смешанный с тонкой дымкой ее кожи. Даже эта незаметная мелочь не дает мне покоя, вспоминая, как когда-то именно этот запах был для меня самым домашним.
Я проклинаю свое решение раз за разом. Хотел защитить — сделал только хуже. Хотел дать свободу — приковал в золотой клетке. Хотел уберечь сына — в итоге лишил его матери на целую вечность. Теперь, когда она смотрит на меня с ненавистью и страхом, я могу лишь метаться между бесполезными «прости» и жалкими попытками вернуть ее доверие.
С трудом выхожу из комнаты — мимо упавшей лампы, разбросанных вещей — и плетусь по коридору в горькой тишине. Пульс еще гремит в ушах, а шаги по мраморному полу звучат слишком громко. Голова забита единственной мыслью: «Я не могу оставить ее одну в таком состоянии». Но что я сделаю? Извинюсь? Это уже слишком поздно.
Когда спускаюсь на кухню, за спиной шорох кондиционеров и негромкий перестук часов. И в слабом голубоватом свете ночника я вижу, как она сидит, согнувшись, обхватив себя руками, будто боится рассыпаться на части. Рваное дыхание, потухший взгляд.
Я останавливаюсь на пороге, не смея подойти. Сердце сжимается: от вины — потому что это я довел ее до такого, и от странной тихой радости — потому что она рядом, живая, не убежала еще.
Она поднимает глаза, в которых отражаются следы слез и усталости. Больше нет той надменной холодной маски. Теперь ее лицо выглядит… раздавленным, рассыпанным, и это вызывает во мне новое чувство беспомощности.
Стараюсь двигаться мягко, почти неслышно, подхожу ближе. Она смотрит на меня, но не отстраняется. Я не знаю, какие слова способны вернуть нам обоим покой. И тогда, перед тем как мозг успеет остановить меня, я осторожно обхватываю ее со спины, позволяя рукам скользнуть по талии и прижать ее к себе — между моим телом и холодной столешницей.
На миг она замирает, я чувствую ее прерывистый вздох, легкую судорожную дрожь.
— Прости, — вырывается из меня с хрипотцой, когда я касаюсь лицом ее шеи. — Прости…
Она не сопротивляется, лишь чуть отводит голову, обнажая шею. Я косаюсь губами ее кожи, вдыхаю этот немного сладкий запах, от которого у меня сжимается горло. На языке стертые до невозможности слова раскаяния, обиды на самого себя и — любви. Но я не могу их произнести, поэтому просто прижимаюсь сильнее, словно хочу перенять ее боль.
На секунду кажется, что время замирает, и мы снова вместе, как давным-давно. Она опускает руку на мою ладонь, не отталкивая. Я тихо впиваюсь поцелуем в пульсирующую жилку на ее шее, и мне мерещится, что она оттаивает… Но тут она прикрывает глаза и шепотом, еле слышно:
— Отпусти меня…
Не приказ, не угроза, а тихая мольба, в которой столько безысходности, что у меня сердце болью скручивается. Я невольно сильнее сжимаю ее в объятьях, понимая, что еще чуть-чуть — и я не смогу разжать рук. Мне хочется закрыть глаза и остаться так навечно. Но приходится отпускать.
— Лер… — мой голос звучит сипло, чуждо.
Я отступаю, убираю руки, будто срывая с себя кусок живой плоти. Она оборачивается, и в этом взгляде — печаль, боль и в то же время крохотная благодарность, что я хоть раз услышал ее. Горькое осознание: мы не знаем, как преодолеть выстроенную нами пропасть.
Наверно, это и есть наше перемирие — зыбкое, пропитанное страхами и травмами, которые не уходят за одну ночь. Я готов отдать все, лишь бы не потерять ее окончательно, пусть и не знаю, как идти дальше.
Молча мы смотрим друг на друга несколько секунд, а потом она отводит взгляд. Я понимаю: нам обоим нужен воздух, нужна передышка. И пусть я не уверен, сумею ли найти путь назад к ее сердцу, я знаю одно — не позволю ей исчезнуть.
Пусть эта война еще не окончена. Но, по крайней мере, сейчас я буду рядом. И приму любую ее боль — лишь бы она не смотрела на меня, как на палача.
21 глава
С самого утра хмуро и промозгло. Серое небо будто нависает тяжелой плитой, и от него хочется не смотреть в окно, а забраться с головой под плед. Я провела почти всю ночь, ворочаясь и глотая беспокойство, пытаясь не думать о том, что буквально накануне едва не поддалась ему снова. Какая же я глупая, наивная. Влюбленная дурочка, согласная делать все, что он скажет, не только из-за нашего соглашения…
Он ведь лишь хочет щелкнуть пальцами и вспомнить, как это — иметь рядом безотказную женщину, бьющуюся за каждое его прикосновение. А я… сама сдалась на мгновение, как в ту прошлую жизнь. Теперь злюсь на себя, корю за слабость. И не могу оправдаться даже перед собой.
Почти не спав, окончательно просыпаюсь от громкого гула за окном: садовник уже завел газонокосилку, и равномерный звук доносится во двор, отзываясь гулом в моей голове. Я беру на руки сына и мы спускаемся вниз — в надежде на небольшую передышку. Но Димка еще дремлет, сонно щурится и тычет мягкими пальчиками себе в носик, от чего у меня внутри распускается теплый ком любви. Если бы не он, я б давно сорвалась.
Пока меняю ему памперс и одеваю в домашнюю одежду, чуть прикусываю губы, гонимая обидными мыслями: зачем он так со мной, почему снова манит, хотя мы обеими ногами стоим в пропасти? Сама не замечаю, как начинаю водить пальцами по крохотной пяточке сына, чтобы успокоиться. Малыш тянет ко мне ручки, и я ощущаю, что люблю именно его сильнее всего на свете.
И тут, стоя на лестнице, прямо перед нами неожиданно появляется он. В руке у него сигарета, вид уставший и злой. Лишь секунду смотрит, чуть качнув головой, а потом бурчит:
— Доброе утро.
— Доброе, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри все напрягается, словно сердцу тесно в груди. Но он лишь наклоняется и целует Диму в макушку. Не меня, нет. И это смешанное чувство — то ли обида, то ли облегчение, — накрывает с головой.
Стоит ему отойти, как слышу с кухни знакомый скрип стеклянной двери: он выходит покурить на террасу, и в дом вместе с утренним холодом врывается горьковатый запах табака и аромат его крепкого кофе. Помню, как когда-то мы ранним утром пили кофе вместе, каждый глоток отдавался в теле сладким теплом, а теперь эта горечь словно подчеркивает его непоследовательность и резкость.
Сердце сжимается от тревожного предчувствия: мне кажется, я схожу с ума от его метаний и собственных смешанных чувств. То он словно рвется ко мне, то отталкивает и уходит с ледяным видом, а я разрываюсь между страхом, злостью и непризнанным желанием.
Дима начинает капризничать, тянет пухлые пальчики к бутылочке, и его требовательный крик быстро возвращает меня в реальность. От его настойчивых «ауканий» внутри проясняется, и я спешу прижать сына к груди, чувствуя родное тепло:
— Солнышко мое, прости… сейчас все будет, — шепчу и оставляю короткий, влажный поцелуй на пальчиках.
Вскоре на сковородке начинает шипеть сливочное масло, я поджариваю хлеб — резкий запах подрумянившейся корочки смешивается с детской смесью, а где-то в коридоре уже слышна негромкая возня уборщиц. Устраиваюсь на стуле, сажаю Диму на колени и кормлю его из бутылочки. Он довольно сопит, смешно хмурится, брызгается каплями молочной смеси. Прижимаю его к себе покрепче, прячу лицо рядом с его крохотной макушкой, стараясь впитать это спокойное счастье. И твердо повторяю себе: ради него я выдержу все, что бы ни устроил Шахов.