Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 19)

Оказавшись во дворе, я жадно вдыхаю прохладный воздух, будто иду на миг к спасительной воде. Садовник кончил работать, вокруг все стихло. Высокие ели покачиваются, серое небо поглощает робкие солнечные лучи. У меня дрожат колени, и я сажусь на холодную скамейку. Словно корни под ней вросли и не пускают меня дальше, пока я не переведу дыхание.

Закутываю сына в мягкий плед, и он слегка приоткрывает глаза, хмурится: — Все хорошо, милый, — шепотом бормочу, почти без звука. — Мама рядом. Мама… хочет сбежать, — добавляю, чувствую, как в горле встает горький ком. — Все равно сбежит. Только бы не слишком поздно…

Малыш сонно зевает и утыкается лбом мне в грудь. Его крошечная доверчивость пробивает меня до слез. Я прижимаюсь к нему носом, стараясь унять тряску в руках, но мысли стучат: «Как они могли? Как решали, что для меня лучше? Что я должна терпеть?»

И вдруг в тишине резкая вибрация телефона чуть не заставляет меня выронить его. Я смотрю на экран. Сердце чуть успокаивается, хотя и колотится так, что в ушах слышится гул.

Макс.

Фух.

23 глава

— Алло?..

— Лера, привет.

Голос Макса звучит сдержанно, но я без труда улавливаю в нем скрытое волнение. От этого у меня внутри все еще сильнее сжимается: так странно и непривычно слышать его именно сейчас, когда в голове кипит обида и злость на его отца, а сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди.

— Привет… — выдавливаю я, кутаясь в плед потуже. Ветер чуть обжигает лицо, и этот холодный укол помогает мне держаться, не сорваться в слезы прямо в трубку.

Секунду повисаю в молчании, не зная, о чем вообще говорить. Но Макс сам продолжает, отчасти освобождая меня от мучительных поисков слов:

— Все в порядке? Ты не звонила. Я… хотел убедиться, что у вас с малышом все нормально.

При слове «малыш» я тут же скольжу рукой по крохотной спинке Димы и невольно касаюсь его мягкого животика. Мой сынишка шевелит ручкой во сне, и сердце у меня на миг сжимается от любви и одновременно пронзающей горечи: нельзя показывать Максу, насколько все плохо.

— Да, у нас все… хорошо, — вру, стараясь говорить ровно.

На другом конце трубки воцаряется такая густая пауза, что я почти физически ощущаю, как Макс нахмуривается, ощупывая мои слова на фальшь.

— Хорошо? Уверена? — переспрашивает он, и в голосе слышится настойчивость. — Потому что тогда, у больницы, я видел, как он тебя догнал… И твое лицо. Ты была напугана, Лер.

Я невольно глотаю ком, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Нет, правда… все в норме. Но спасибо тебе, что не подошел тогда… И не сдал нас, — как можно спокойнее говорю, хотя внутри распирает горькая усмешка. Лгать становится все тяжелее, но иначе Макс кинется мне помогать, а я не хочу впутывать его и подвергать лишним рискам. Разозленный Сергей — это волна, которая может снести все на своем пути.

— Тебе не нужно изображать, будто ничего не происходит, — настаивает Макс мягко, но упорно. — Я чувствую, что все непросто. Да и отец… У него сложный характер, я знаю. Я не хочу, чтобы ты снова… пропала.

Слово «пропала» больно отзывается во мне, напоминая о тех полугодах, когда я была отрезана от сына, от мира, в безысходности «лечебницы». Макс, вероятно, догадывается, что история далека от законченности, и тревожится, что Сергей не остановится ни перед чем.

— Спасибо, Макс, — мне удается выдавить чуть более теплый тон. — Но сейчас у меня нет проблем. И… Диме действительно лучше быть здесь, чем где бы то ни было. Сергей… — я спотыкаюсь на этом имени, стараясь не представить себе его тень над головой, — он заботится о нем.

Сама внутренне содрогаюсь от фальши, которую произношу. Макс прекрасно знает, что «забота» Сергея может выглядеть пугающе. Но что я могу сказать? Признаться, что ночами просыпаюсь в панике, боясь шагов в коридоре, что он может снова заявиться, лишив меня выбора?

Вдруг Дима начинает дергаться, кряхтит и, приоткрыв крохотные глазки, недовольно морщится. Я тут же глажу его по щеке, заставляя себя говорить ровнее, хоть коленям и не удается перестать вибрировать:

— Макс, извини… малыш просыпается. Перезвоню, когда смогу, ладно?

На том конце вновь короткая пауза. Потом Макс тяжко вздыхает:

— Хорошо. Только пообещай, что если что-то случится — сразу дашь мне знать. Не хочу потерять брата. И не хочу, чтобы ты опять исчезла.

Мне приходится закрыть глаза, чтобы не разрыдаться прямо сейчас:

— Обещаю… — выдавливаю наконец.

После этого нажимаю «отбой» и, не успев отвести телефон, тяжело выдыхаю, откидываясь спиной к холодной каменной спинке скамьи. Слежу за движением рваных серых туч над головой, а внутри — ощущение, будто задыхаясь, жадно рвешь воздух. Макс спрашивает, все ли в порядке. И я его обманываю, будто сама не стою на краю пропасти. Но что поделать: пути назад нет.

Мысли о побеге неотступны и становятся только отчаяннее. Я уже знаю, что Сергей с Михаилом решали мою судьбу за моей спиной, и мне остается лишь одно: быть еще осторожнее и все-таки ускользнуть, пока не поздно.

Но как?

Сергей с каждым днем лишь усиливает охрану, проверяет все передвижения, а Михаил… он сам человек, привыкший гнуть свою линию. Если прибегну к его помощи, может выйти так, что я останусь в долгу у еще одного опасного мужчины. И чем это обернется — неизвестно.

Прижимаю к себе Димку, он во сне чуть поворачивает мордашку, трется носом о мою ладонь. Малыш дышит ровно, спокойно — совсем не так, как я.

— Солнышко мое, — шепчу, склоняясь к его светлой макушке. — Я никому тебя не отдам. Мы обязательно сбежим. Скоро.

Дима всхлипывает, просыпается на полпути, хватаясь за мои волосы пухлыми пальчиками. Его невинная доверчивость заставляет слегка улыбнуться: он — единственный, ради кого я все еще держусь.

Я обязана вырваться отсюда вместе с ним, иначе мы так и останемся жить в постоянном страхе. А разве это жизнь?

Делаю резкий вдох и, покрепче прижимая сынишку к груди, поднимаюсь со скамьи. Снова ощущаю ледяной укол ветра, и мое сердце тоскливо екает: не знаю, сколько еще выдержу этой двойной игры и смогу ли противостоять всем сразу.

Но терять я уже не имею права.

Направляюсь к дому, вслушиваясь в глухой стук крови в висках. Мысли о побеге волной захлестывают сознание, подстегивая меня играть осторожнее и коварнее. Я не буду показывать Максу, что надломлена. Не дам Михаилу повода подумать, что легко добьется от меня согласия. И уж тем более не откроюсь Сергею.

Главное — не сдаваться и не выдавать свою боль. Не показывать, как сильно я из всех ненавижу.

Пока не найду возможность для решающего шага.

Пока не высвобожу себя и Диму из этой клетки…

24 глава

С самого утра я чувствую как внутри буквально напряжено. Все вокруг раздражает до мелочей: охранники, которые теперь буквально не отходят от входной двери. Дополнительные камеры в коридорах…

«Ради нашей безопасности», конечно.

Смешно и горько: когда-то я мечтала о доме, в котором всем правит любовь, а не страх. Но теперь понимаю: ни любви, ни свободы мне никто не даст.

Уже собиралась спуститься на кухню с Димой, как по пути заметила: у лестницы стоит новый охранник в черном костюме, рядом инженер что-то проверяет в стене, устанавливая дополнительные камеры. Внутри у меня все сжимается, и становится тошно. Приходится делать вид, что я не обращаю на них никакого внимания: подхватываю сына и прохожу мимо, низко опустив взгляд. Но потом — краем уха — слышу, как инженер бормочет:

— Сергей Николаевич сказал усилить контроль: слишком много случайных гостей, да и жена у него нервная…

Сердце стучит так сильно, что кажется, его услышат даже на улице. Сжимаю губы до боли. Нервная? Жена?! Да я, возможно, со дня на день взорвусь, если нас продолжат запирать, словно пленников.

Поначалу я думала, что могу терпеть это ради сына. Но все чаще ловлю себя на мысли: а не заберет ли Сергей Диму, едва учуяв мое упорство, и не уедет ли тайно с ребенком куда-то подальше? Все чаще и чаще меня не покидает паранойя и страх снова остаться одной. Меня доводит до бешенства один тот факт, что Сережа может просто оставить меня одну и ему за это ничего не будет. И вот сегодня мое дурное предчувствие подтвердилось: когда я прошла к гостевой комнате и приоткрыла дверь, то увидела там Сергея вместе с каким-то незнакомцем в дорогом костюме. Они стояли над столом с разбросанными бумагами. Я не успела различить детали, но услышала ровно одно слово: «командировка». Сергей еще тихо бросил:

— Возьмем ребенка с собой…

Они меня не заметили, потому что я тут же отпрянула и убежала. Вот оно. Значит, хочешь выкрасть моего сына? Может, завтра, может, через неделю, но точно не собираешься советоваться со мной. И так же, как в тот страшный день в роддоме, просто поставишь перед фактом.

Я стояла, прижав к себе дремлющего Диму, и понимала, что отступать уже некуда. Если останусь бездействовать — он отберет у меня ребенка, ссылаясь на мою «неуравновешенность» или «диагноз». От горькой мысли, что Сергей до сих пор имеет эти липовые справки, у меня подкосились ноги. Еще полгода назад он заставил меня жить в аду, пока сам держал сына у себя… А сейчас…

Нет. Не позволю этому повториться.

Внутри поднялось решительное спокойствие, какой-то странный холод. «Пора действовать», — прошептала я, укачивая Диму. Он глянул на меня своими крохотными глазами, словно тоже улавливая мою решимость.