Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 21)
— Обычная простуда. Горло не красное, температура не высокая. Все будет хорошо, — говорит педиатр Лере. — Просто несколько дней поберегитесь от сквозняков. Я выпишу вам несколько лекарств, но принимайте только если будет беспокоить кашель или температура не собьется.
Вроде бы опасность миновала, но я вижу, как Лера быстро благодарит врача и снова смотрит на меня неприязненно. Словно все это моя вина. Стоит доктору уйти, как она тут же уносит сына к себе, не давая мне даже подержать его на руках.
Весь день я хожу мрачнее тучи. Мне не показалось. Она отдалилась.
Она собирается сделать что-то, и я не успеваю это контролировать. Как тогда, когда она пыталась сбежать из больницы. Как сейчас, когда прячет от меня ребенка. В какой-то момент приказываю установить еще одну камеру в холле второго этажа, чтобы знать, кто там ходит. Чувствую себя подлецом, но иначе не могу. Я не прощу себе, если Лера исчезнет, и на этот раз заберет моего сына.
К вечеру приезжает Миша. И пока пьет кофе на террасе, в глазах у него играет насмешка:
— Опять ты взвинчен. Что на сей раз?
— Ничего особенного, — бросаю я коротко. — Занимаюсь самоедством, — выпускаю из губ дым. — Лера целый день прячется в комнате, Дима простыл.
Миша ухмыляется, закуривает, закидывая ногу на ногу:
— Может, все же оставишь ее в покое? Она ведь не вещь. Пройдет время — и сама решит, как ей лучше. Отпусти ее.
— Тебе-то что за дело? — глухо огрызаюсь.
— Может, и ничего, — Миша пожимает плечами и внимательно разглядывает меня. — Но ты страдаешь, она страдает… зрелище так себе.
Я уже знаю, что он склонен защищать Леру, и это еще больше злит. Я снова вижу перед глазами ее лицо сегодня: настороженное, упрямое, перекошенное страхом за ребенка и — как мне кажется — скрытой ненавистью ко мне. Хочу что-то возразить Мише, но не нахожу слов. Он молча смеется безрадостно, понимая, что я проглатываю обиду.
Он немного отвлекает меня работой, но едва уезжает, я снова думаю о ней. Вот уж правда, я буквально одержим ею. Безумно зависим.
Когда темнеет, я, как обычно, просматриваю записи с камер за день. И вдруг замечаю, что в одном из углов кадра Лера стоит с Ольгой Петровной — уборщицей. Они шепотом о чем-то говорят, и Лера передает ей маленький листок или конверт. Сердце у меня сжимается, я перематываю фрагмент несколько раз: не вижу деталей, но факт в том, что Лера явно прячет что-то, а Ольга Петровна это забирает.
Кровь вскипает. Я закрываю ноутбук, чувствую, как лицо бросает в жар. Значит, все-таки тайно что-то передает, возможно, деньги, может, какие-то документы. И она знает, что я могу это увидеть, но пошла на риск. Мелькает мысль пойти к ней и спросить, и тут же, словно кто-то хватает меня за горло. Если сейчас пойду и припру к стене, окончательно ее уничтожу.
Почти полчаса я хожу по террасе, не зная, как поступить. Гнев сжигает меня изнутри: хочу выбросить всю эту охрану к черту из дома, чтобы уйти к ней, прижать ее к сердцу, взять на руки сына и держать их обоих — лишь бы не потерять. Но ее страх не исчезнет. И, судя по всему, она ищет помощи на стороне.
Против меня…
Дима к ночи вроде бы успокаивается, перестает хныкать. Лера не выходит из своей комнаты, избегает меня. Я не знаю, что сказать ей, какие слова подобрать, чтобы перестать быть монстром в ее глазах. Да, я контролирую все в этом доме, да, я не стесняюсь прибегать к средствам давления. Но иначе… я боюсь ее потерять навсегда. Оказывается, я в этой жизни многого боюсь. И понимаю, что этим бешеным контролем только приближаю катастрофу.
Ночь наступает, но сна снова нет. Сижу, гляжу в темноту. Что, если она действительно уйдет? Если у нее получится? Если на этот раз мне придется ее искать по всему миру… И если не найду?
В животе тянется пустота, такое впечатление, что еще немного — и я сойду с ума.
Завтра попробую поговорить с ней. Мягче. Без приказов и камер. Может, если она увидит, что я не хочу ей зла, она перестанет скрываться? Или я просто обманываю сам себя… Говорят, любовь может выжигать душу добела. Вглядываюсь в тусклые огни за окном и признаю: моя душа давно горит в этом огне, и я не уверен, что его можно погасить.
И во всем этом виноват только я.
Только.
Я.
26 глава
Я просыпаюсь ночью, так что кругом темень, еще далеко за полночь. В доме стоит непривычная тишина: ни шагов охраны, ни тихого гула из соседних комнат, ни пения птиц. Словно все затаились и ждут. Ночной светильник в коридоре горит тускло, отбрасывая на стены длинные тени, которые пугающе шевелятся, когда я прохожу мимо. Но…
Это моя единственная возможность.
Сжимаю зубы, стараясь унять дрожь в руках. Мне страшно до одури, но я не могу ждать дольше. Сергей уехал поздно вечером по каким-то срочным делам. Если бы не Макс, который прислал ему сообщение и создал проблемы на ровном месте, ничего бы не получилось. Так что в ближайшие пару часов в доме минимум охраны. Всего два человека за главной дверью и один на заднем дворе. Если я сейчас не воспользуюсь этим шансом — неизвестно, когда выпадет следующий.
Приготовленные вещи я спрятала в ванной, в нашей комнате с Димой еще днем. Я тихо выскальзываю из спальни в ванную, и возвращаюсь уже с небольшим рюкзаком, в котором документы, деньги и сменная одежда. Так иронично, что в этот рюкзачок вместились все необходимые вещи. Конечно, коляску и все, что нужно для малыша я не возьму с собой. Но… Хотя бы у меня есть деньги, чтобы купить все на месте. Да, не особо пошикуешь. Но…
Плевать, если я буду подальше от Шахова, и вместе с моим ребенком.
В настоящей безопасности.
Я оглядываюсь на кроватку Димы: он просыпается и, почувствовав меня рядом, тут же тянет ручонки. Подхватываю его, обнимаю, стараясь не разрыдаться. Крошечное личико утыкается в мою шею, а я прикусываю губу так, что чувствую привкус крови.
— Тихо, тихо, малыш, — шепчу, едва слышно убаюкивая его. Я чувствую, как Дима всем своим крохотным тельцем дрожит от внезапного пробуждения и непонимания, почему мы не спим в своей постели. Тень в коридоре, еле скользящая по стене из-за колеблющегося света за приоткрытой дверью, тут же сковывает меня холодом: сердце стучит так, будто ударяется о ребра. Вдруг это кто-то из охраны решил проверить нас? Но всего через миг замечаю, что шевелятся лишь легкие занавески у широкого окна. Слава богу.
Мы быстро идем к лестнице. Каждый шаг по длинному деревянному настилу словно удар молота — настолько громко он звучит в непривычной ночной тишине. Димочка притих, едва я закрепила его в слинге, но напряжение не уходит: мне чудится, будто нас могут услышать даже через стены. Сердце бьется так сильно, что я боюсь — еще мгновение, и оно выскочит из груди. Если нас заметят, возврата не будет. Сергей не простит мне второго такого побега, и я знаю, что последствия будут страшными.
На нижнем этаже я стараюсь ступать на цыпочках, приближаясь к прихожей. От движения внезапно вспыхивает свет — датчик срабатывает слишком резко, и внутри у меня все сжимается от паники. Сердце пропускает удар. Но, судя по тишине, поблизости нет охранников — может, они дежурят у ворот или уснули на своих постах.
По условленной договоренности один из охранников заранее повредил кабель, ведущий к видеокамерам. Я бросаю взгляд на монитор и вижу, что лампочка не мигает. Камеры не записывают. Мое напряжение на миг ослабляет хватку, появляется крохотный луч надежды.
Вижу на тумбе сигнализацию, которую всегда ставят на ночь. Придется ее отключить. Руки подрагивают, пальцы едва слушаются, а внутри будто полыхает от адреналина. Дима шевелится в неудобном положении, и я осторожно поправляю его, чтобы он не заплакал. Макс говорил, что нужно ввести код и нажать на красную кнопку. Всего один неверный шаг — и жуткий вой сирены разбудит всех вне дома.
Но другого выхода у меня нет.
Я отчаянно, хоть и стараясь действовать аккуратно, нажимаю на кнопки. Кажется, мир замирает на несколько секунд, и я не дышу, глядя на зеленый индикатор. Наконец он гаснет. Мое горло сжимается от облегчения, но расслабляться еще рано.
Теперь осталось выйти из дома. Перед тем как повернуть ручку двери, я прислушиваюсь: снаружи слышатся тихие, размеренные шаги. В свете уличного фонаря на отражающем стекле вижу одного из охранников — он ходит у ворот, спиной к крыльцу. Сделав короткий вдох, сильнее прижимаю к себе сына и, почувствовав, как дрожат колени, выскальзываю за порог.
Ледяной воздух хлещет по лицу, будто дает пощечину. От этого контрастного перепада между теплой тишиной дома и колючим холодом ночи внутри все сжимается, и мне на мгновение кажется, что я вынырнула из воды, где доселе задыхалась от страха. Но опасность не отступает ни на шаг — страх только нарастает, пульс отдается в висках, а дыхание сбивается, словно я уже пробежала марафон.
Бегу по дорожке к задней калитке, стараясь двигаться как можно быстрее и тише. Димка, почувствовав мою судорожную поспешность, начинает беспокойно хныкать, и я тихо шикаю, умоляя его потерпеть еще чуть-чуть. Вдали слышу громкий окрик одного из охранников — он явно обращается к напарнику.
Кровь стынет в жилах: они могут сейчас пойти патрулировать двор!
Когда почти достигаю калитки, замечаю, что она не открывается: либо заело, либо кто-то позаботился ее намеренно подпереть. Дрожь охватывает все тело: каждая клеточка кричит «тише!», но я в отчаянии начинаю дергать калитку изо всех сил, чувствуя, как металл сопротивляется и издает скрип, способный выдать меня с головой.