Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 10)
В коридоре гаснет гул музыки, и я отчетливо слышу собственное сердце. И пока идем, пытаюсь успокоиться, ибо мне нужно быть расслабленной и спокойной.
Оказавшись в туалетной комнате, я первым делом опускаю ладони под ледяную струю — вода шипит, разбиваясь о фарфор мелкими каплями, и прохлада будто смывает липкий налет тревоги. На стенах мерцают золотистые светильники-шишки, отбрасывая дрожащие блики на мраморные панели цвета топленого молока. В зеркале — мое лицо: чуть побледневшее, влажные пряди прилипли к вискам. Я плескаю водой на щеки, чувствуя, как кожа стягивается свежим морозцем.
Девушка — та самая спутница Макса — уже заняла позицию у зеркала. Сладкий запах пудры и карамельной помады смешивается с легким ароматом ее парфюма. Она чуть приподнимает подбородок, проводя кистью по крыльям носа, затем бросает мне вопрос:
— У него кто-то есть?
Я поднимаю голову от пушистого одноразового полотенца:
— У кого? — успокаиваясь, не сразу улавливаю, о ком речь.
— У босса твоего! — она закатывает глаза с восторженным придыханием, явно имея в виду Сергея. — Он такой… ух! — мечтательно вздыхает, и локон ее блестящих волос падает ей на щеку.
Внутри вспыхивает горькая усмешка, но я сглаживаю уголки губ:
— Нет, — отзываюсь коротко, пряча ревность под ровным тоном.
— Правда? — плечи ее расправляются, глаза светлеют, будто прямо сейчас рисуют планы, как бы вскружить ему голову. — Он же наверняка не будет, как мой Макс, все время бегать по девчонкам, да?
— Удачи, — выдыхаю с полуироничной улыбкой, пожав плечами. Мне до боли знаком талант Шаховых очаровывать женщин и рушить им жизнь, как карточные домики.
Возвращаюсь в зал — свет люстр бьет по глазам россыпью хрустальных искр. Макс все еще держит Диму, осторожно покачивая, словно драгоценный груз. Завидев меня, малыш радостно тянет ко мне ручонки, и Макс, чуть неохотно, но бережно передает его. Дима цепляется за мой ворот, прижимается щекой к моему плечу. Макс криво усмехается:
— Да уж, видно, кто здесь главный, — шутит он вполголоса, и в этом смешке звенит еле заметная грусть.
Сергей в этот момент отворачивается: кто-то зовет его к фотографу, вспыхивает вспышка, и Макс наклоняется ближе, понижая голос:
— Все в порядке у вас?
Я сглатываю — не хочу говорить лишнего:
— Да. А что?
— Он… не обижает? — глаза Макса темнеют, становятся неожиданно серьезными. — Просто хочу понимать, что там у него в голове. Папа никогда не был… заботливым, но я чувствовал, что ему не все равно. А мама все время с другими… — он стискивает губы; что-то болезненное скользит по его лицу, и у меня внутри сжимается. Он ведь тоже недолюбленный ребенок, просто выросший. Его уже поздно воспитывать.
— Нет, — выдыхаю, удерживая ровный тон. — Все нормально. Поговори с ним сам, — напоминаю мягко, вспоминая, как год назад советовала наладить отношения со старшим Шаховым, пока не поздно.
— Помню, как ты хотела, чтобы мы помирились, — кивает Макс, криво усмехаясь. — Тогда не успели…
Вспышка фотоаппарата вновь рассекает зал; на миг лица вокруг озаряются серебристым светом. Я прижимаю Диму крепче, чувствуя его теплый, ровный вдох.
…Позже, дома, я наконец укладываю Диму, чуть ли не боготворя каждый его вздох. Спасибо судьбе, что я могу хотя бы так быть рядом с ним. Но страх никуда не уходит: стоит Шахову захотеть, и он одной секундой лишит меня сына повторно. Ведь когда-то он уже сделал это — что ему сейчас помешает?
Я тихо спускаюсь вниз, чтобы попить воды, стараясь не тревожить сына. Слышу, как в гостиной свет приглушен, но кто-то сидит на диване. И, конечно, это Шахов, кажется, никуда не уходил с вечера. На журнальном столике — гора коробок, конверты, сертификаты. Все это подарки от гостей, но он смотрит на них с таким равнодушием. Ведь он никогда не любил подарки — помню, как говорил, что главным подарком в жизни было мое согласие выйти за него. Что ж, теперь все кажется насмешкой.
Я бочком обхожу его, стараясь не встретиться взглядом, и тихо наливаю воды. Но, повернувшись, застываю: он стоит в дверном проеме, тяжело смотрит на меня, будто вот-вот скажет что-то судьбоносное. У меня дыхание перехватывает — не понять, чего именно он хочет. Может, очередного разговора, который снова порушит мое шаткое равновесие?
— Поговорим? — спрашивает он, и в голосе слышу глухое напряжение.
Сердце обрывается. Я молча смотрю ему в глаза, начиная ощущать, как внутри разрастается тревога. Потому что обычно его «поговорим» предвещает шторм. И, увы, я далеко не уверена, что в этот раз все закончится хоть немного спокойно.
11 глава
— О чем? — я опираюсь на холодную столешницу и устало гляжу на бывшего. За этот день я выжата, как лимон, и все, чего мне хочется — это провалиться в глубокий сон. Но, судя по его надменному лицу, ему нет дела до моей усталости.
— Нам есть что обсудить, Лера, — Сергей коротко кивает и властно указывает рукой на гостиную. — Пойдем.
Внутри поднимается раздражение, смешанное со смутной тревогой: знаю, что он не отпустит меня просто так. И в самом деле: легче сейчас согласиться и выслушать его, чем в который раз переживать бессмысленную перепалку.
— Я должен сказать тебе, зачем я так поступил…
— Нет, — я едва успеваю опуститься в кресло и тут же обрываю его. Голос звучит пронзительно, но иначе я уже не могу. — Ты мне ничего не должен, как и я — тебе. Нас связывает лишь сын, которого ты беззастенчиво забрал себе.
— Я могу… попытаться объяснить, — его голос звучит глухо, а взгляд режет меня пополам.
— Можешь, — я пожимаю плечами и насмешливо смотрю, как он ищет слова. — А можешь и промолчать. Разницы нет. Мне уже все равно, — в подтверждение делаю глоток из идеально отполированного стакана. Вода ледяная, обжигает горло. — Сергей, я устала с тобой бороться. Устала кричать в пустоту и дозваниваться до тебя. Спасибо, что сейчас хоть позволил находиться в одном доме с ребенком. Но больше я не стану общаться с тобой ни о чем, кроме нашего сына. Стоит тебе согласиться, чтобы мы уехали за границу, и я немедленно исчезну из твоей жизни, позволяя тебе быть воскресным папочкой на расстоянии.
— Для моего сына?! — он смотрит так, будто я его только что ударила. По всей видимости, не ожидал такого напора.
Я и сама не ждала, что смогу выдать такую отповедь.
— Что, удивлен? Да. Я хочу забрать ребенка.
— Я не мешаю тебе здесь жить, — его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Готов дать охрану, обеспечу всем необходимым. Но за границей ничего подобного гарантировать не смогу.
— Слушай… — я до боли сжимаю пальцы на тонком пояске халата, и от еле сдерживаемой ярости у меня горят щеки. Кажется, он все еще невменяем, слишком часто косится на мою грудь, едва прикрытую тканью. — Хочешь честности? Пройди-ка моим путем: пусть и тебя гоняют по психушке, пусть ты месяцами доказываешь свою адекватность социальным службам. Ночью пусть тебя терзают истерики и воспоминания, и не раз в день появляется желание перерезать себе вены от усталости. Тогда и поговорим о том, что кто-то тебе «не мешает жить».
— Лер… — он осторожно дотрагивается до моего плеча, в голосе сочувствие или, может, вина. — Я не думал, что это все зайдет так далеко. Прости…
— Нет, — я резко трясу головой, словно пытаюсь сбросить его прикосновение. Чуть выпрямляюсь и делаю шаг назад, уже собираясь уйти наверх, но он не дает мне и шага сделать: хватает за талию, прижимая к себе.
— Я не хотел, чтобы ты… — он сбивается на полуслове. — Моя первая жена, Оля, не интересовалась нашим сыном, Максом, — у нее были только няни. А потом…
— А Яна? — вырывается у меня, будто я давно хотела спросить об этом. — Ты же любил Яну, даже когда рядом был ее ребенок… Она тоже бросала своих детей на нянь? Или это одна я — «плохая мать»? Сравнил меня с Олей, а не с Яной, да?
Удушающая обида заставляет меня бунтовать. Я выхватываюсь из хватки, дрожа от гнева. Его рот приоткрыт, он ошарашен таким поворотом.
— Нет… — выдавливает он наконец.
— Так зачем ставить меня в один ряд с твоими бывшими? — я вся горю от отчаяния, дыхание сбивчивое, сердце ухает. — А сам ты не обязан доказывать свою адекватность? Забыв, как я носила Диму девять месяцев и плакала в одиночестве?
— Лера… Прости, — повторяет он в смятении. Кажется, впервые за долгое время я вижу в его глазах растерянность, и мне на миг становится почти приятно. Но это слабое удовлетворение тут же сменяется решимостью: лучше уйти, пока не поздно, пока снова не потянуло к нему.
— Нет, Шахов. Я никогда тебя не прощу, — выдыхаю я, чувствуя, как в животе бушует неприятный, липкий ком.
Я убегаю к себе, едва вырвавшись из его оков. Страшно… Страшно подумать, что он может сейчас сделать со мной…