Tommy Glub – Подкидыш для мажора (страница 15)
— У тебя же частный дата-центр ЖК, да? Это будет непросто…
— Да. Доступ через провайдера «ГиперНет».
— С-с-сложно, бро, но можно. Я спал всего час, дай выпить кофе — и все будет.
— С меня коллекционный золотой ром. Главное, приватность. И быстро.
Он смеется, и я слышу знакомый щелчок — он вставил капсулу кофе в машинку. Договариваемся, что через день он пришлет мне все, что найдет.
Следующий звонок — Кирюхе. Он работает шеф-охраной в «ZION Lounge» — моем бывшем втором доме, где я оставил круглую сумму и половину совести.
— Братишка, — кидаю вперед ласковое, потому что знаю. Кирилл любит, когда его ценят. — Нужно поднять архив с камер клуба за прошлый год. И все списки гостей.
— Это на фига ж?
— Ищу одну девушку. Что оставила мне крошку и испарилась… Помнишь, у меня был тот безумный черный июль, когда я отрубался через вечер? Вот я думаю, тогда я и…
Вообще-то, я тогда весь месяц заливал горе. Несколько лет любить ту сладкую малышку и все никак не развести ее на секс. Я так сильно хотел ее, что уложить ее в постель стало идеей фикс.
— Помню… Думаю, найдем. Но мне надо поговорить с директором, а он нынче часто жмет инфу.
— Скажи, что это для Жукова.
— Договорились, Плат. Только сам появись как-нибудь, а то ребята скучают.
Сбрасываю звонок и опускаюсь на пол, спиной к дивану. Делать вид, что у меня все под контролем, уже нет сил. Кисти дрожат: я снова открыл дверь в тот самый июль — а там сплошной туман из алкоголя и бессонницы. Если я переспал с мамой малышки именно тогда, мне придется заново пройти по этой тропе… И вспомнить то, как мне было паршиво…
По срокам вроде не сходится, но возможно… Адель рождена раньше срока, так что может, и сходится.
Вечером навещаю отца и деда в их «лаборатории» — раскладном кабинете на чердаке родительского дома, где пахнет кожей кобуры и крепким чаем. Они застывают над картой города, как два генерала перед атаками.
— Сынок, камеры на шоссе ничего не дали, — сообщает отец, верча карандаш в пальцах. — Девушка в капюшоне, номера такси засвечены.
Дед втягивает носом воздух:
— Но есть пара нестыковок. Были звонки на твой телефон с уличных автоматов, которые ты проигнорил. О том, как были куплены корзинка, одеяльце и тому подобные вещи, и говорить нечего. Бирка на одеяльце срезана, а корзинка могла быть куплена в любом из десяти магазинов по городу, да еще и за наличку…
— Пока ноль, — подытоживает отец и смотрит мне прямо в глаза. — Это дело времени, Плат. Но мы продолжаем искать. Сейчас запросили камеры с магазинов рядом с твоим ЖК. Девушка не поехала на такси от тебя и у нас есть возможность отследить ее передвижения…
Я киваю, благодарю и еду домой на автопилоте. Дорога размывается огнями; в голове пляшут картинки: девушка в капюшоне… Кто же она?
Мама Адель? Или какая-то родственница? Подруга? Почему-то кажется, что второй или третий вариант.
Адель дышит ровно — жар, что поднимался прошлой ночью из-за лезущих зубов, прошел. Я сижу у кроватки, делаю на минимум яркость экрана телефона. Приходит сообщение от «Кролика»:
«Поймал архив подъездных камер. Девушка приходила к твоему подъезду четыре раза за девять дней до того дня. Скидываю.»
Открываю. Девушка в темной худи, лицо все равно почти не видно, но видно, как она сжимает пальцами телефон и осматривает дом. Еще один файл: стоп-кадр, увеличенный, зернистый, но есть маленький светлый родимый знак под ухом. Полумесяц.
Полумесяц…
Как током бьет: вспоминаю июль, приват-рум в «ZION», запах дыни и текилы, девушка, что смеялась с моего пошлого шепота… Она была пьяна и точно я к ней подкатывал так, словно от этого зависела вся моя жизнь…
Но я не помню ее лица… Я не помню кем она была. Не помню…
Набираю Кира.
— Кир, пробей весь архив на камерах по девушке с тату-полумесяцем на шее, справа.
— Найду.
С телефона падает свет на кроватку: Адель шевелит губами, будто повторяет меня во сне. И я шепчу:
— Мы скоро узнаем, маленькая. Обещаю тебе и себе. Потому что твоя мама должна быть рядом с тобой. Если с ней что-то не так… Мы ей поможем. Я тебе это обещаю, малышка.
И я вдыхаю тишину, уже чувствуя, как где-то далеко начинают сходиться пазлы. Еще немного и мы ее найдем.
Время тянуть резину закончилось.
Я встаю, провожу пальцем по мирно спящей щечке и шепчу себе под нос, как клятву:
— Мы ее найдем, Аделька…
И уезжаю, чтобы не терять времени.
Я сижу в полутемном кабинете «ZION Lounge», — тот самый VIP-зал, где шторы всегда закрыты, а кожа диванов отливает иссиня-черным. Я тут провел когда-то самые бессознательные вечера в своей жизни… На столе — ноутбук Кирилла, экран светит мне в лицо.
Кадр за кадром. Я, покачиваясь, выхожу из клуба. Правая рука обнимает талию девушки, левой я размахиваю ключами от машины. Она держится чуть позади, будто боится света. Камера дрожит, шумит, размывает контуры. Лица — кляксы из пикселей. Лишь силуэты: мои широкие плечи и ее тонкая шея, на которой виднеется этот прекрасный полумесяц.
— Можно увеличить? — резко громко спрашиваю я, хотя Кирилл стоит за плечом и все слышит.
Он крутит ползунок: зерно распухает, изображение становится похожим на плохую картину из газетных точек. Но я все равно ищу детали: изгиб шеи, линию скулы, хотя бы одну четкую черту. Ничего. Только блики фонаря на металле моего браслета и размытую тень ее ладони, скользящей по моему плечу.
— Датчик выжег пол-кадра, Плат, — Кирилл качает головой. — Как раз после этого тут и меняли камеры… Тут больше не вытянуть.
Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Внутри тихо гудит кровь. Это доказательство, что мне не приснилась эта девушка. Значит, не я не бреду. Значит, я именно здесь познакомился с девушкой, которой сделал дочку…
Но — кто она?
Пока еду домой, пытаюсь вытянуть из памяти хоть что-то.
Университет… Пятый курс, факультет менеджмента, запах дешевого кофе в коридоре. Я прячусь с наушниками в библиотеке, чтобы записать бит для внутряковской рэп-баттловки. А рядом сидит девочка, моя одногруппница, которая иногда помогала мне сдавать сессии. Листает «Философию права» и перекидывает за ухо каштановую прядь. Она смеется моим панчам, но краснеет, когда я ловлю ее взгляд. Я звал ее на тусу, она кивала, но так ни разу не пришла.
Женя…
Почему я вспомнил ее?
Почему я вспомнил ту, которая мне столько раз отказывала?
Которую я хотел до боли в ребрах… Единственная, в кого я влюбился.
Почему я ее вспомнил? Неужели это она? Нет, глупости. С тех пор было сотни вечеров, клубы, бары, десятки случайных девушек… Она просто не могла быть одной из них. После выпускного она с семьей уехала в столицу. Я знаю, что они это планировали, потому что следил за ней какое-то время в соцсетях.
Ночью, дома, я открываю старый жесткий диск, на котором лежали мои студенческие фотографии. Перекручиваю колесико мыши — пьяные селфи, лабораторные листы, снимки с флешмобов. И вдруг… она. Снято на чей-то телефон: мы стоим в вестибюле, я лениво улыбаюсь в камеру, а она рядом, немного наклонив голову, прижимает к груди толстую тетрадь. Волосы распущены, так что я не вижу ее шеи.
Сердце прокатывается по ребрам даже сейчас. Она была прекрасной малышкой. И я ее всегда защищал. Чтобы никто не капал слюнями на нее, кроме меня…
Я смотрю на спящую Адель. Крошка вздрагивает во сне, чмокает губками. Я накрываю ее пледом и шепчу:
— Я найду ее, малышка…
Потому что нам обоим нужна она.
Кажется, что мне даже больше, чем Адель.
Только вот не понимаю, почему именно сейчас я вспомнил о Жене? Почему?
17 глава
Прошел месяц.
В отделе опеки пахнет мокрым картоном и дешевой краской. Держу в руках прозрачную папку с документами, и кажется, что она весит тонну.
Поднимаюсь на второй этаж. С каждой ступенькой — стучит в висках мысль: «Последний шанс повернуть назад». Но ступеньки заканчиваются, и мой голос звучит в приемной раньше, чем я осознаю слова:
— Я хочу подать заявку на подбор приемной семьи для ребенка.
Секретарь кивает профессионально-нейтрально. Для нее это, возможно привычное дело. Еще один родитель, еще одна трагедия. Она забирает папку, оставляя мне расписку-корешок. Бумага в ладони теплеет, будто вплавляется в кожу, делая решение необратимым.
Я выхожу на улицу, вдыхая весенний воздух. Легкая сырость режет горло, будто напоминая, что теперь режет душу. Недавно прошел дождь и теперь на улице влажно.
Я решил, что все же не самый удачный вариант для Адельки. Сколько бы я не геройствовал и не пытался стать примерным отцом, ей нужна полноценная семья. А ее родная мама не находится, я ее не помню и у меня опускаются руки…
Я не смогу найти девушку, которая сможет ее полюбить так, любила бы родная мама. Или семья, которая очень хочет ребенка и готовы ради этого на все. Я просто хочу для Адели хорошей жизни. Я просто хочу, чтобы она была счастливой. Няни нянями, а вот…
Ей нужна семья. А не вечно работающий папа и няни с графиком два через два.
Дома меня ждет тихий бунт.
Мама опускает телефон на стол, едва я переступаю порог:
— Ты правда отправил документы?
— Я правда отправил. — Говорю спокойно, хоть внутри все дрожит.
Брат, опершись о дверной косяк, качает головой, будто сдерживает себя, чтобы не рявкнуть. Бабушка шмыгает носом — тихонько, чтобы я не услышал.
Но я слышу. С тех пор, как появилась Адель, у меня идеальный слух.
Но громче всех Дарья. Няня обнимает девочку, как бронежилет, и смотрит будто я незваный вор в собственном доме:
— Вы хотите ее отдать совсем чужим людям? — Голос дрожит. — Платон, она же ваша… Она же любит вас!
Малышка и правда тянется ко мне. И сердце заходится в ребрах.
— Хоть кто-то думает о том, что будет ей лучше? — стараюсь, чтобы не сорваться на крик, но слова звучат жестко. — Я не камень. Я знаю, как она на меня смотрит. Но знаю и другое: я не смогу дать ей полноценную семью один.
— А мы? — мама делает шаг ближе. — Мы рядом.
— Пока рядом, — медленно отвечаю. — Но ничто не вечно. У вас должна быть своя жизнь. А ей нужна стабильность на года. Она должна расти в семье. Вы понимаете это? А судя по тому, как к ней относилась Влада, я не смогу найти нормальную женщину. Никакая женщина не полюбит Адель больше, чем ее мать или семья, что выстрадала право быть родителями…
Дарья отворачивается, как будто я ударил ее.
Ночью не сплю. Лежу на диване в детской, слушаю, как сопит малышка Каждый тихий вдох моей крошки звучит у виска мощным барабаном.
В голове крутятся сцены будущего: она идет в школу, держит за руку… не меня. Я стою в стороне, как статист на празднике, и улыбаюсь, пряча боль. Потом вижу другую картинку — я сижу на родительском собрании один, еле успеваю с работы, перевожу дыхание между звонками, пытаюсь вспомнить, выключил ли плиту. И понимаю, что боюсь второго сценария больше.
Я один не смогу…
Но и… Как ее отдать чужим?
Я… Я не знаю, что мне делать…
Поднимаюсь, осторожно беру ее на руки, когда она начала кукситься. Теплый, пахнущий молоком комочек, прижимается к груди. Она сжимает кулачки и прижимается щечкой прямо к сердцу…
— Прости, крошка, — шепчу. — Если бы одной любви было достаточно, я бы справился одним этим чувством. Но любовь не кормит, не лечит и не заменяет второго человека, который ночью тоже встанет к твоей кроватке. И будет рядом, если я не смогу…
Все внутри сжимается так, что темнеет в глазах. Она вздыхает, словно понимает меня.
Через пару дней приходит инспектор опеки — снова осмотреть условия. Мои старшие женщины стоят стеной, но вежливо улыбаются. Инспектор отмечает просторную комнату, горку пеленок, наличие няни. Выводит, что обстоятельства хорошие, но все равно одинокий отец — «фактор риска». Мне почти хочется, чтобы он записал «слишком хороший дом» — тогда девочку оставят здесь. Но разум шепчет: шанс найти маму тает, а я выгораю быстрее, чем батарейка ночника.
И одновременно с этим хочется, чтобы он немедленно стал искать новую семью для Адель.
Я разрываюсь…
После его ухода мама хлопает дверью моей спальни и шепчет почти угрожающе:
— Мы подадим апелляцию, если ты не передумаешь.
— Это мой ребенок по закону, — устало отвечаю. — И моя ответственность решить, как будет лучше.
— Твоя ответственность — бороться, а не отступать едва стало сложно, — шипит она.
Я закрываю глаза. Уже не различаю, где хорошо, а где плохо…
Вечером сижу у окна, смотрю, как внизу дворники убирают двор и кручу в пальцах ручку. Внутри растут угрызения совести: я предаю ее? Или наоборот, защищаю? Я не знаю… Не знаю…
Дарья ставит рядом чай. Долго молчит, потом тихо:
— Я не осуждаю. Просто… предупредите, когда найдется семья. Я может устроюсь к ним помощницей… Не смогу я так… Просто отказаться от малышки…
Слышу невысказанное: она, возможно, уйдет вместе с ребенком, хоть и может этого не делать. Может просто найти новую работу. Но… Кажется, к Адель прикипели все.
И я.
Молча киваю.
Ночью снова просыпаюсь от плача. Иду по коридору, держусь за стену, будто старик. Беру малышку; секундная пауза — и плач стихает. Маленькое тельце вновь и вновь доверчиво прижимается к моему сердцу.
С каждой секундой, что я держу ее, угрызения превращаются в глухую боль. Но я все равно укладываю ее обратно, гладя по еще редким волосам:
— Ради твоего же блага, слышишь? — голос срывается. — Ради твоего.
Слова звенят ложью. Это я слабак. Просто у тебя ныкудышний папа, Адель.