Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 33)
— Мам.
— М-м?
— У нас выездные лекции на следующих выходных. В горы. Весь поток едет.
Мама даже не поднимает взгляд, продолжая кромсать несчастную котлету.
— В горы? — тон абсолютно нейтральный, и от этого еще страшнее.
— Да. Там приезжает какой-то известный эколог, кафедра организует семинар. Это для учебы.
Пауза.
Нож скребет по тарелке с тонким противным звуком, от которого сводит зубы.
— И что? — мама наконец поднимает глаза, и в ее взгляде нет ничего, кроме холодного расчета.
— Я хочу поехать. Это официальное мероприятие, по учебной программе.
Тишина.
Папа перестает жевать — редкий признак того, что он все-таки существует в этой реальности.
Мама неторопливо кладет вилку и нож на тарелку, идеально параллельно друг другу, как будто это имеет значение.
— Три дня?
— Да.
— С ночевкой?
— Да, на турбазе. Там будут все…
— Нет.
— Мам, это для учебы, — слышу свой голос, жалкий и просящий, и ненавижу себя за него. — Это не вечеринка, это…
— Я сказала — нет.
Ледяной тон, тот самый, означающий: разговор окончен, обжалованию не подлежит.
— Но почему? — внутри что-то рвется, что-то отчаянное рвется наружу. — Все едут! Это официальное мероприятие, преподаватели будут…
— После всего, что случилось — никаких ночевок вне дома. Мы это уже обсуждали. Ты еще не доказала мне, что все еще девственница и я жду, когда мы все же пойдем к гинекологу.
— Мы не обсуждали! Ты просто решила — одна, за меня!
— Вероника, — папин голос, впервые за весь вечер, звучит предупреждающе.
Замолкаю.
Руки дрожат под столом, где никто не видит. Сжимаю колени, впиваюсь ногтями в ладони.
— Ты прекрасно можешь пропустить эти лекции, — мама невозмутимо возвращается к своей котлете. — Попросишь конспекты у одногруппников, восполнишь материал. Ничего страшного.
Три дня в горах. Арс и Артем — живые, настоящие, так близко… Свежий воздух, деревья, небо над головой. Три дня — не здесь, не в этой клетке с позолоченными прутьями…
Просто еще один кусочек меня, который тихо умирает, незаметно, без лишнего шума, как и все остальное.
— Можно выйти? — мой голос звучит ровно, мертво, без единой трещины.
— Сначала доешь.
Беру вилку.
Жую.
Глотаю. Вкуса нет.
26 глава
Дверь комнаты закрывается за спиной — тихо, почти беззвучно, потому что даже в этом я теперь идеальна. Никаких хлопков, никаких демонстраций, никакого бунта. Послушная дочь, образцовая заключенная.
Спина съезжает по двери.
Колени подгибаются.
Пол встречает меня — холодный, равнодушный, надежный.
И только тогда — только когда я оказываюсь внизу, свернувшаяся в клубок, прижавшая ладони к лицу — только тогда что-то внутри наконец ломается.
Слезы приходят беззвучно. Я научилась плакать тихо — это один из первых навыков, который осваиваешь в этом доме еще в детстве. Плечи трясутся, грудь разрывается от рыданий, но горло не издает ни звука. Ни всхлипа, ни стона. Только мокрое лицо и подушка, которую я в какой-то момент стащила с кровати и теперь кусаю, чтобы случайно не закричать.
Три дня.
Всего три дня — и те отняли.
Я представляю горы. Сосны, уходящие в небо. Костер, искры в темноте, чей-то смех. Арс, сидящий на поваленном стволе, свет пламени играет на его скулах. Артем рядом — близко, тепло, живой…
А потом представляю себя — здесь, в этой комнате, пока они там. Пока весь поток дышит свободой, пока они смеются, разговаривают, живут — я буду сидеть за этим столом и делать вид, что учусь…
Слезы не заканчиваются долго.
Когда они наконец иссякают, остается только пустота — знакомая, привычная, почти уютная.
Я заползаю в кровать, не раздеваясь.
Закрываю глаза.
Утром нужно сделать важное дело — вычеркнуть свое имя из списка.
Староста сидит на своем обычном месте — первая парта у окна. Аня. Отличница, активистка, вечно с папкой документов.
Подхожу на негнущихся ногах.
— Ань, — голос звучит нормально, почти живой, я хорошо научилась притворяться. — Исключи меня из списка на выезд. Я не еду.
Она поднимает голову, и в ее глазах мелькает что-то — удивление? Разочарование?
— Точно? Там же этот эколог из другого города, такой шанс…
— Точно.
Аня пожимает плечами, открывает папку, достает листок. Ручка скользит по бумаге, зачеркивая мое имя аккуратной линией.
Вот и все.
Так просто — одна линия, и надежда перечеркнута вместе с буквами.
— Жаль, — говорит Аня, — было бы весело.
Киваю.
Разворачиваюсь.