Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 34)

И замираю.

Арс стоит в дверях.

Он смотрит на меня — нет, сквозь меня, внутрь меня, туда, где я прячу все, что не должно существовать. Взгляд тяжелый, нечитаемый, и я физически чувствую его на своей коже.

Сколько он слышал?

Сердце срывается в галоп.

Опускаю глаза, прохожу мимо — быстро, почти бегом, — но успеваю уловить его запах. Тот самый, который давно выветрился из кофты на дне шкафа. Настоящий.

Коридор.

Еще несколько шагов — и можно будет спрятаться в туалете, отдышаться, собрать себя по кускам…

Пальцы смыкаются на моем запястье. Рывок — резкий, сильный, не терпящий возражений.

Лестничный пролет. Тень под ступенями, где никто не ходит, куда не достает свет из окна. Спина ударяется о холодную стену, и я открываю рот — возразить, спросить, что-то сказать…

Но его губы оказываются быстрее.

Он целует меня.

Не нежно, не осторожно — жестко, голодно, почти зло. Его рот накрывает мой, вминает, не оставляя пространства для вдоха, и я задыхаюсь — от неожиданности, от шока, от того, как мое тело мгновенно предает все запреты и подается навстречу.

Его язык скользит по моей нижней губе — требовательно, настойчиво — и я открываюсь ему, потому что не могу иначе, потому что два месяца голода невозможно заглушить, невозможно забыть. Он углубляет поцелуй, и все исчезает — стены, страх, мамины правила — остается только его вкус, горьковатый, с нотой кофе, и его руки, сжимающие мое лицо так, будто я могу раствориться в воздухе.

Зубы прихватывают мою губу — коротко, почти больно, — и я слышу собственный стон, тихий, жалкий, постыдный. Его бедро вклинивается между моих ног, прижимая к стене плотнее, и внизу живота разливается жар — тягучий, невыносимый.

Пальцы сами находят его волосы — мягкие, густые, — и я цепляюсь за них, тяну к себе, хотя ближе уже некуда. Он рычит мне в рот — глухо, низко, — и этот звук отзывается дрожью во всем теле.

Целую вечность. Или секунду.

А потом он отрывается — резко, рвано, — и мы оба тяжело дышим, глядя друг на друга в полумраке.

Его губы блестят.

Мои наверняка тоже.

— Почему отказалась от поездки? — голос хриплый, севший.

Моргаю. Голова пустая, ватная, мысли разбежались.

— Что?..

— Поездка. Почему?

Реальность возвращается ледяной волной.

Мама. Контроль. Правила. Все то, от чего я на мгновение сбежала — и вот оно снова здесь, душит, давит, не дает вдохнуть.

— Не твое дело, — выдавливаю, и голос дрожит.

Отталкиваю его ладонями в грудь — слабо, жалко, он даже не сдвигается.

— Арс, отпусти. И так больше не делай. Никогда.

Слова — правильные, нужные, те, которые мама одобрила бы. Вкус его губ все еще на моих…

Он смотрит. Долго, пристально, будто пытается прочитать что-то в моих глазах.

Потом — отступает.

Один шаг назад. Пространство между нами заполняется воздухом, холодным, чужим.

Бросаюсь к выходу из-под лестницы — прочь, подальше, только бы не видеть его лицо, только бы не передумать, только бы…

И врезаюсь во что-то твердое.

Вернее — в кого-то.

Артем.

Он стоит прямо на моем пути. Плечо упирается в стену, руки скрещены на груди. Расслабленная поза, легкая полуулыбка — но глаза…

Глаза внимательные, цепкие, совсем не улыбаются.

— Куда-то торопишься?

Голос мягкий, почти ленивый.

Оглядываюсь — Арс позади, в двух шагах.

Впереди — Артем.

Ловушка захлопывается.

27 глава

Арс

Она мечется взглядом между мной и Артемом — как зверек, угодивший в силки. Глаза огромные, испуганные, губы все еще припухшие после поцелуя. В уголке нижней — крохотная трещинка, будто она слишком долго их кусала.

Моего поцелуя…

Черт. Не планировал. Вообще ничего не планировал — просто услышал «исключи меня из списка», и что-то внутри щелкнуло, сорвалось с предохранителя. Руки сами нашли ее лицо, губы сами нашли ее губы — и мир на секунду сузился до привкуса ее бесцветной клубничной помады и сбившегося дыхания.

Два месяца.

Два гребаных месяца она избегала нас, как чумы. Не отвечала на сообщения, не подходила на парах, смотрела сквозь — будто мы пустое место, будто той ночи не было, будто ничего не было… Заблокировала. Я ловил себя на том, что ищу ее взглядом в толпе, слежу за светлой макушкой, замечаю, как она сутулится все сильнее с каждой неделей.

А потом я увидел ее лицо, когда ручка зачеркивала ее имя.

Не равнодушие. Не облегчение.

Боль. Такая яркая, такая живая, что у меня самого заныло в груди. Горло сдавило чужим отчаянием — ее отчаянием.

— Пропустите, — ее голос срывается, — мне на пару.

— До пары пятнадцать минут, — Артем не двигается с места. — Успеешь.

— Мне. Нужно. Идти.

Она делает шаг вправо — он смещается, перекрывая проход. Влево — та же история.

Смотрю на ее спину. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас треснут лямки рюкзака. Тонкие, хрупкие — я помню, как они ощущались под моими ладонями тогда, в библиотеке, когда накидывал на нее кофту. Теплые сквозь тонкую ткань. Вздрагивающие от каждого прикосновения.

— Почему ты не едешь? — спрашиваю.

— Не хочу.

— Врешь.

Она оборачивается. В глазах — злость. Хорошо. Злость лучше, чем та мертвечина, которую я видел последние недели. Хоть что-то живое в этом потухшем взгляде.

— С чего ты взял?

— С того, что ты записалась одна из первых. Аня вчера хвасталась — мол, даже наша Вероника едет, значит, точно будет круто.