Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 32)
24 глава
Два месяца — это шестьдесят один день, если считать точно. А я считаю. Каждый проклятый день, каждый час, каждую минуту — потому что в этой тюрьме, которую мама упорно называет «заботой», больше нечем занять голову.
Утро давно превратилось в заезженную пластинку. Будильник вырывает из очередного тусклого сна, душ смывает остатки ночи, а завтрак проходит под маминым пристальным взглядом — внимательным, изучающим, будто я подопытная крыса в лаборатории и каждое мое движение заносится в протокол эксперимента. Потом университет — единственные часы мнимой свободы, которые на самом деле никакая не свобода.
Телефон вибрирует с убийственной пунктуальностью. Каждый божий день в одно и то же время.
Мама: ты на паре?
Да, мам.
Мама: во сколько заканчиваешь?
В 14:30.
Мама: жду дома ровно в 15:00. Не задерживайся.
И я не задерживаюсь — никогда больше не задерживаюсь. От остановки почти бегу, глотая морозный воздух, потому что опоздание даже на пять минут обернется допросом с пристрастием: где была, с кем виделась, почему так долго, покажи переписку.
Да, она проверяет мою переписку. Со всеми…
По воскресеньям, после ужина, как ритуал — мама забирает телефон и молча листает чаты. Сосредоточенно, методично, будто выискивает улики на месте преступления. Я сижу рядом, смотрю, как ее пальцы скользят по экрану, и внутри — абсолютная пустота. Даже стыд куда-то испарился, даже обида выгорела дотла. Осталось только это тягучее, вязкое
Хорошо, что она не знает про второй инстаграм.
Пустой профиль без единого фото, ник такой, что не догадаешься, ноль подписчиков и три подписки: Арс, Артем и — для прикрытия — официальный аккаунт университета, чтобы не выглядело слишком подозрительно.
Каждый вечер — мой маленький секретный ритуал…
Запираюсь в ванной, врубаю воду на полную мощность, чтобы заглушить любые звуки, опускаюсь на холодный кафельный пол, упираясь спиной в дверь, и открываю инстаграм дрожащими пальцами.
Сначала всегда Арс.
Он выкладывает сейчас что-то редко, но каждое фото врезается в память намертво: закаты над крышами, пустые ночные улицы, граффити на бетонных стенах. Иногда — его руки на руле. Длинные пальцы, знакомые кольца на фалангах. Я помню эти руки. Помню, как они протягивали мне кофту в тот вечер, как невесомо касались моего плеча — мимолетно, будто случайно, будто ничего не значило…
Кофту я так и не вернула — она лежит на самом дне шкафа, погребенная под ворохом старых свитеров. Иногда достаю ее оттуда и просто держу в руках, прижимая к груди. Не нюхаю — это было бы совсем жалко, совсем по-детски глупо.
Хотя кого я обманываю. Конечно, нюхаю. Она давно пахнет только пылью и моим шкафом, но мне отчаянно хочется верить, что там осталось что-то еще — что-то его, неуловимое и настоящее.
Листать его подписчиков — это отдельный вид сумасшествия. Я ищу его в чужих профилях, как параноик ищет подтверждение своим страхам. Вдруг кто-то выложит фото с тусовки, а там на заднем плане — он. Вдруг кто-то отметит его в сторис. Вдруг, вдруг, вдруг…
И я нахожу.
Алина из параллельной группы запостила фото из кофейни, и там, на заднем плане, размыто, но безошибочно узнаваемо — его профиль. Он сидит за столиком у окна, свет падает на скулы, и сердце сжимается до боли. Один? Рядом чья-то рука с чашкой кофе, но лица не разобрать.
Увеличиваю фото, снова и снова, пока пиксели не расползаются цветными квадратами, но все равно вглядываюсь до рези в глазах.
Чья это рука — женская или мужская? Ногти короткие, без лака. Запястье тонкое... или мне только кажется? Может, это просто Артем, и они пьют кофе вдвоем, как обычные друзья. Или не как друзья. Или это один из его друзей?
С чего бы Арсу пить кофе с Артемом?
Вода грохочет в раковине — громко, бессмысленно, заглушая все вокруг. А я сижу на ледяном полу ванной и медленно схожу с ума из-за размытой руки на чужой фотографии.
Потом Артем.
Он ничего не выкладывает — последний пост датирован четырьмя месяцами назад, какой-то дурацкий мем про сессию в подписи. Но иногда он мелькает в чужих сторис, как призрак на периферии зрения: смеется, размахивает руками, что-то увлеченно рассказывает своим собеседникам. Я перематываю эти пятнадцатисекундные отрывки по десять, по двадцать раз, пока не выучиваю наизусть каждый кадр, каждый его жест. Я подписана на его друзей.
Я знаю ники всех их друзей…
Это больно — физически, телесно больно, как незаживающая рана. Смотреть на него, такого живого и настоящего, и знать, что он существует безумно рядом… Что я могла бы быть рядом. Что была рядом — каких-то два месяца назад, целую вечность назад.
И что я сама все разрушила.
25 глава
Сегодня же вторник, неотличимый от сотни других вторников. Пары, столовая, снова пары. Мама уже отметилась двумя сообщениями —
Я теперь все делаю как робот.
Встаю, когда велят встать. Иду, когда велят идти. Растягиваю губы в улыбке, когда ситуация требует улыбки. Внутри — бесконечная пустота. Хотя нет, не пустота. Там что-то есть, что-то живое и настоящее, но оно заперто так глубоко, за такими толстыми стенами, что я уже не уверена, смогу ли когда-нибудь до него достучаться.
Так проще, говорю я себе. Так безопаснее.
Мертвые не чувствуют боли.
На большой перемене Лиза плюхается рядом со своим подносом и начинает щебетать о чем-то, заполняя пространство словами. Я механически киваю, жую безвкусный рис и смотрю в одну точку на стене.
—...в горы, представляешь!
Ее голос вдруг пробивается сквозь белый шум в голове.
— Что? — переспрашиваю, еще не понимая, почему вдруг стало важно.
Лиза закатывает глаза с театральным вздохом.
— Ты вообще слушаешь, что я говорю? Дополнительные лекции! Выездные, на три дня, в горах. Приезжает какой-то крутой эколог, и наша кафедра договорилась об эксклюзивном семинаре. Весь поток едет!
Весь поток.
Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом начинает биться так громко, что я почти уверена — Лиза тоже это слышит или нет.
— Весь? — мой голос звучит странно, сипло, будто чужой.
— Ну, те, кто запишется. Но почти все хотят! Там же горы, свежий воздух, романтика! — Лиза мечтательно подпирает щеку ладонью. — И турбаза общая, мальчики и девочки рядом, сама понимаешь...
Я уже не слушаю.
В голове пульсирует одна-единственная мысль, яркая и болезненная, как ожог.
Арс. Артем. Они же тоже с нашего потока — они тоже поедут. И там, в горах, далеко от города, от маминых глаз, от этих душных стен — я смогу...
Что? Подойти? Заговорить? Сказать что-нибудь осмысленное?
Нет, конечно нет, это невозможно. Но хотя бы увидеть их — не на размытом фото, не в чужих пятнадцатисекундных сторис, а вживую, по-настоящему. Смотреть на них открыто, не прячась за углом, не прокручивая чужие записи по десятому кругу.
Три дня.
Три дня дышать одним с ними воздухом, слышать их голоса, ловить обрывки смеха. Может быть, даже случайно оказаться рядом в очереди за кофе или на лекции, или просто — просто быть где-то поблизости, в одном пространстве, под одним небом.
Сердце колотится о ребра, и я с изумлением понимаю, что впервые за эти бесконечные два месяца что-то живое шевелится внутри.
— Когда? — перебиваю Лизу, не дав ей договорить. — Когда это все? Как записаться?
Она удивленно моргает.
— В следующие выходные. Списки у старосты. Ты что, серьезно хочешь поехать? Я была уверена, что тебя мама не отпустит...
— Отпустит.
Голос звучит твердо, уверенно — почти чужой, почти незнакомый.
Откуда эта уверенность? Понятия не имею. Знаю только, что мне нужно туда попасть — так отчаянно, что кости ломит от желания.
Записываюсь в тот же день. Смотрю на собственное имя и чувствую что-то похожее на надежду.
Ужин тянется как обычно: котлеты, гречка, салат из огурцов. Папа молча жует, уткнувшись в телефон — ему можно, ему все можно, он давно живет в параллельной вселенной, где нет ни правил, ни контроля. Мама методично режет котлету на ровные квадратики, будто это дело требует хирургической точности.
Я набираю воздуха в легкие и открываю рот.