Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 50)

Когда открываю — он уже отступил.

— Спасибо, что осталась, — говорит тихо. И уходит.

Я закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной и несколько минут просто стою, прижимая его футболку к лицу, и дышу, и не могу остановиться, и не хочу останавливаться.

За стеной — тишина. Его шаги удалились вглубь квартиры, дверь его спальни закрылась, и теперь нас разделяют стены, коридор, все правила, которые мы установили, все границы, которые провели…

Переодеваюсь. Его футболка доходит мне до середины бедра, хлопок мягкий, невесомый на коже. Ложусь в кровать. Простыни прохладные, подушка пахнет лавандой.

Закрываю глаза.

И думаю о том, что он сейчас лежит в своей кровати, через две стены от меня, и думает обо мне. Я знаю это так же точно, как знаю, что утром взойдет солнце. Чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, которые все еще помнят тепло его ладони…

Просто посидим, сказал он.

И сдержал свое обещание. Не прикоснулся, не попытался сблизиться, не перешел черту. Только прядь убрал с лица — и от этого единственного, целомудренного прикосновения я сейчас лежу в темноте и не могу уснуть, и сердце бьется так, что наверное слышно через стену…

Господи.

Я в такой беде…

34 глава

Не могу уснуть.

Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыню, поправляю подушку, снова ворочаюсь. Лунный свет падает косой полосой через незашторенное окно, и снежинки за стеклом кружатся медленно, лениво, будто им некуда торопиться. А я лежу и смотрю на них, и слушаю тишину чужой квартиры, и эта тишина оглушает громче любого шума…

Его футболка на мне. Хлопок, растянутый по вороту, соскальзывает с одного плеча, и я машинально поправляю его и тут же понимаю, что это бессмысленно, потому что меня никто не видит, и можно не поправлять, и можно вообще снять, но я не снимаю, потому что в этой футболке я чувствую себя так, будто он рядом.

Это ужасно. Это глупо. Мне двадцать три года, я взрослая женщина, я сама установила правила, сама провела границы, сама придумала несуществующего мужчину, чтобы защититься, и вот я лежу в его гостевой комнате, в его футболке, и задыхаюсь от его запаха на ткани…

Сажусь на кровати. Откидываю одеяло. Босые ноги касаются прохладного пола, и это немного отрезвляет.

Воды. Мне нужно попить воды. Просто выйти на кухню, налить стакан воды, вернуться, лечь, закрыть глаза и уснуть.

Простой план. Выполнимый. Ничего сложного.

Открываю дверь осторожно, стараясь не скрипнуть лишний раз. Коридор залит лунным светом из большого окна, и паркет под ногами теплый. Иду по коридору мимо закрытых дверей — Машина комната, кабинет, ванная, и в самом конце, за поворотом — его спальня. Дверь прикрыта, но не закрыта до конца, и в щели нет света. Спит. Наверное, он спит.

Прохожу мимо, не замедляя шага, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, хотя я всего лишь иду за водой, всего лишь за водой, ничего больше.

Кухня в лунном свете выглядит незнакомо — мягкие тени, серебристые блики на столешнице, темный силуэт кофемашины. Достаю стакан, открываю кран, наливаю воду. Пью медленно, глоток за глотком, и смотрю в окно, и снег все идет, и город внизу притих, усыпанный белым снегом.

— Тоже не спится?

Я не вздрагиваю. Не роняю стакан. Не оборачиваюсь. Просто замираю с водой у губ и закрываю глаза на секунду, потому что его голос за спиной, хриплый от бессонницы, тихий в ночной тишине, делает с моим телом что-то, от чего слабеют колени.

Медленно ставлю стакан на столешницу. Оборачиваюсь.

Он стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Темные домашние штаны, белая футболка, волосы растрепаны, будто он тоже лежал и ворочался, и не мог уснуть, и встал.

Босой, как и я.

— За водой вышла, — говорю, голос звучит надломлено в тишине ночной кухни. — После вина чуть сушит.

Он кивает. Не двигается. Смотрит на меня, в лунном свете его глаза кажутся темнее обычного, почти черными, и я не могу разобрать его выражение, но мне не нужно разбирать, потому что я чувствую его взгляд всем телом, каждым сантиметром открытой кожи — голыми ногами, плечом, выглядывающим из слишком большого ворота его футболки, шеей, ключицами…

— Я тебя разбудила? — спрашиваю. — Извини, я старалась тихо.

— Я не спал.

Вот как. Простые, ничего не значащие слова, и одновременно они значат все, потому что если он не спал, значит, лежал в своей кровати через две стены от меня и думал о том же, о чем думала я, и от этого знания у меня пересыхает во рту, хотя я только что пила воду…

— Кофе? — спрашивает, отлипая от дверного косяка и заходя на кухню. — Или чай? Или что-нибудь покрепче?

— В три часа ночи?

— Я решил, что в день рождения правила не действуют.

— Твой день рождения закончился три часа назад.

— Эх, я растерял все волшебство и мне теперь грешить и пить кофе в три ночи.

Я тихо выдыхаю через нос, и это почти смех, и он тоже почти улыбается, и между нами снова это — легкость, теплая и опасная, та самая, которая весь вечер заставляла меня забывать, почему я должна держать дистанцию.

— Чай, — говорю. — Если несложно.

Он включает чайник. Достает две кружки, пакетики, ставит все на стол. Я сажусь на высокий барный стул у кухонного островка, подбираю босые ноги на перекладину и кутаюсь в его футболку, натягивая подол на колени. Он замечает это движение, задерживает взгляд на моих руках, сжимающих ткань, на коленях, обтянутых хлопком, и тут же отворачивается, и я вижу, как дернулся кадык на его горле.

Чайник закипает с тихим щелчком. Он заливает кипяток, пар поднимается между нами, мягкий и белый, запах мяты наполняет кухню.

Мы сидим друг напротив друга, разделенные столешницей, пьем чай в три часа ночи, и молчим, и это молчание совсем не такое, как те, что были раньше — не неловкое, не напряженное. Как будто мы делаем это каждую ночь. Как будто это наша кухня, наш ритуал и наша совместная жизнь…

— Маша даже не шелохнулась, — говорит он, кивая куда-то в сторону. — Я заглянул. Спит, обнявшись с медведем.

— Она всегда так спит. Раскидается по всей кровати, одеяло на полу, подушка неизвестно где…

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу удивление.

— Ты знаешь, как она спит…

— Конечно. Я укладывала ее… И даже ночевала когда она болела… Несколько месяцев…

Он опускает взгляд в кружку. Крутит ее в пальцах, и я вижу, как напряглись его руки — вены на тыльной стороне ладоней проступили четче, костяшки побелели.

— Женя, — говорит, не поднимая глаз. — Я должен тебе кое-что сказать.

Внутри все холодеет. Я не знаю, чего жду — признания, извинения, очередного «прости»… Но каждый вариант одинаково страшен, потому что каждый из них заставит меня что-то почувствовать, а я и так чувствую слишком много.

— Не нужно, — качаю головой. — Мы договорились — не портить вечер.

— Вечер закончился. Ты сама сказала.

— Влад…

— Тогда, три месяца назад, — он перебивает мягко, но твердо, и поднимает глаза, и я вижу в них то, от чего хочется зажмуриться. — Я выгнал тебя не потому что злился. Не потому что жалел о том, что между нами произошло. Не потому что ты сделала что-то не так.

Молчу. Пальцы сжимают горячую кружку, и жар обжигает ладони, но я не отпускаю, потому что мне нужно что-то чувствовать кроме его голоса.

— Я испугался, — говорит он, и это слово звучит так, будто ему больно его произносить. — Испугался того, что чувствую. Испугался, что подпускаю тебя слишком близко, и не смогу потом без тебя, и это... Это невыносимо. Потому что я уже терял. И не хотел снова.

Горло сжимается. Я отставляю кружку, потому что руки начинают дрожать, и это невозможно скрыть.

— Ты терял Катю, — говорю тихо. — Это другое. Я ведь не умирала, Влад. Ты сам меня попытался убрать из своей жизни…

— Знаю, — он кивает. Я слышу столько тяжести, что хочется протянуть руку и коснуться его, просто чтобы ему стало легче. — Знаю. Это было подло и жестоко, и тебе от этих слов не легче, и мне нет оправданий. Но я хочу, чтобы ты знала — не было ни дня, когда бы я не жалел.

— Что?

— Ни одного дня не прошло, когда бы я не жалел об этом.

Тишина. Чайник остывает с тихими щелчками. Снег за окном…

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, у меня сиплый голос, потому я говорю почти шепотом. — Сейчас. В три часа ночи. Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала?

Он долго молчит. Потом встает, обходит столешницу и останавливается рядом со мной. Не вплотную — в полушаге. Я сижу на высоком стуле, мои глаза оказываются почти на уровне его подбородка. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, и от этого ракурса он кажется еще выше, еще ближе, еще невозможнее…

— Я хочу, чтобы ты знала правду, — говорит негромко. — Всю. До конца. Чтобы потом, когда ты примешь решение — остаться или уйти — ты принимала его, зная все…