Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 51)
— Какое решение, Влад? Я няня. Я работаю на тебя. Между нами ничего нет и не может быть, мы это обсуждали.
— Мы это не обсуждали. Мы никогда не обсуждали наши возможные отношения. У тебя правда кто-то есть?
Вопрос, который я ждала. Вопрос, от которого бегала. Он задает его тихо, без нажима, и в его голосе нет ревности, нет злости, есть только необходимость знать, и я понимаю, что вот сейчас, в эту секунду, решается что-то важное.
Я могу соврать. Снова. Сказать «да», и он отступит, и мы вернемся к нашим ролям — работодатель и няня, два взрослых человека, держащих дистанцию. Безопасно. Правильно.
Мертво.
Или я могу сказать правду.
Молчу слишком долго, и он понимает. Конечно, понимает. Он читает мое молчание, меня всю, как открытую книгу, и я вижу, как меняется его лицо — проходит тень, потом удивление, потом что-то яркое и горячее, что он немедленно пытается погасить, но не успевает.
— Нет, — говорю наконец — Никого нет. Я соврала.
Он не двигается. Стоит и смотрит, и я вижу, как поднимается и опускается его грудь — чаще, чем минуту назад, и жилка на виске бьется быстро, так быстро…
— Зачем?
— Ты знаешь, зачем.
Он знает. Я вижу, что знает. Потому что он сделал бы то же самое на моем месте — закрылся, выставил щит, спрятался за ложью, лишь бы не подставляться снова…
— Женя, — мое имя звучит так, будто он произносит его впервые. Будто пробует на вкус, будто боится, что оно рассыплется, если сказать громче…
— Мне нужно было защититься, — продолжаю, и голос начинает дрожать, и я ненавижу эту дрожь, но не могу ее остановить. — От тебя. Потому что в прошлый раз я не защитилась, и ты... Ты знаешь, что было… И мне было больно.
Он делает шаг ближе. Полшага. Расстояние между нами сокращается до ладони, и я чувствую тепло его тела, и запах его кожи — не парфюм, не средство для стирки, а именно его запах, теплый, живой, мучительно знакомый. Тот самый, который я вдыхала с ткани его футболки полчаса назад в темноте гостевой комнаты…
— Я знаю, — говорит тихо. — И у меня нет права просить тебя снова мне доверять.
— Нет, — соглашаюсь. — Нет права.
Он протягивает руку, и я думаю, что он коснется моего лица, как тогда, у двери гостевой, но он останавливается на полпути. Рука зависает в воздухе между нами, и я вижу, как его пальцы едва заметно подрагивают. Он ждет. Не моего разрешения — моего движения. Моего выбора.
И я делаю этот выбор.
Медленно, до дрожи медленно, я протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони.
Едва-едва.
Только теперь между нами нет стола, нет Маши, которая может ворваться в любой неудобный момент, нет свечей, вина и удобных оправданий…
Только мы.
Его пальцы смыкаются вокруг моих.
Он подносит мою руку к своему лицу, прижимает внутреннюю сторону запястья к своей щеке.
Горячая кожа. Легкая, колючая щетина под подушечками пальцев.
От этого простого ощущения воздух вышибает из легких, а внизу живота рождается тяжелая, сладкая судорога.
— Влад… — выдыхаю я, голос дрожит, как натянутая струна.
Он замирает, прижавшись щекой к моей ладони, закрывает глаза и просто дышит — неровно, горячо, обжигая мне кожу запястья.
Несколько бесконечных секунд проходит вот так.
Потом открывает глаза.
Смотрит сверху вниз — и в этом взгляде нет прежнего звериного голода.
Есть что-то огромное, тихое, почти пугающее своей глубиной. От этого взгляда хочется одновременно плакать и сойти с ума.
Он наклоняется.
Так медленно, что я успеваю разглядеть каждую мелочь: морщинку между бровями, тонкий шрам над бровью, которого раньше не замечала.
Успеваю почувствовать его дыхание на своих губах — теплое, с привкусом мяты и жар его желания…
Успеваю подумать, что надо оттолкнуть, сказать «нет», вспомнить про все границы и правила…
Не отталкиваю…
Его губы касаются моих почти невесомо.
Не поцелуй даже — дыхание к дыханию, кожа к коже.
Он замирает, давая мне последнюю секунду на побег.
Я не бегу.
Поддаюсь вперед — всего на миллиметр — и наши губы наконец находят друг друга.
Это не тот жадный, рваный поцелуй у двери. Это медленно тлеющий пожар…
Нежный до боли.
Такой нежный, что слезы подступают к глазам, а соски болезненно твердеют под тонкой тканью футболки. Он ловит мою нижнюю губу своими губами — мягко прихватывает, отпускает, снова прихватывает, играет с ней медленно, лениво, мучительно.
От каждого такого движения по позвоночнику прокатывается горячая волна, пальцы ног поджимаются, а между бедер становится жарко и невыносимо.
Большой палец гладит скулу, будто я самая драгоценная вещь на свете.
Другая рука опускается на мое колено, скользит выше по бедру — сквозь хлопок футболки я чувствую жар его пальцев, и все тело отзывается сладкой дрожью.
Мои ладони сами находят его грудь.
Под ними — бешеный, неуправляемый стук сердца.
Этот человек, который одним взглядом заставляет дрожать партнеров, врагов и целые компании, сейчас дрожит под моими пальцами…
Он углубляет поцелуй — язык касается моих губ, мягко спрашивает разрешения.
Я приоткрываю рот, впуская его, и мир сужается до вкуса мяты, жара его дыхания и его запаха кожи…
Его пальцы зарываются в мои волосы — не тянут, а перебирают пряди, пропускают сквозь пальцы, ласкают кожу головы так интимно, что из горла вырывается тихий, почти жалобный звук.
Он отстраняется на сантиметр.
Глаза темные, расширенные, блестящие в лунном свете.
— Все нормально? — шепчет, в голосе — безумный страх сломать меня одним неверным движением…
Вместо ответа я тяну его за ворот футболки обратно к себе.
Он выдыхает мне прямо в губы — длинно, с дрожью облегчения — и целует снова, уже смелее, уже глубже, но все так же невыносимо нежно.
Время тает.
Мы целуемся, пока не начинает кружиться голова от нехватки воздуха.
Его рука скользит под футболку, ложится на голую поясницу. Мои пальцы зарываются в его волосы, сжимают, тянут чуть сильнее — и он тихо стонет мне в рот, от этого звука все внутри сжимается в сладкой истоме.
Он отрывается первым.
Прижимается лбом к моему лбу.