Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 16)
— Давай я тебе компресс сделаю?
Маша кивает, не открывая глаз.
Иду на кухню, нахожу чистое полотенце, мочу в прохладной воде. Возвращаюсь, осторожно кладу ей на лоб.
Маша вздыхает — облегченно, тихо.
— Так лучше?
— Угу...
Сажусь на край кровати. Беру ее ладошку в свои руки. Такая маленькая. Такая горячая.
— Женя...
— Да?
— Не уходи, ладно?
Сердце сжимается.
— Не уйду. Я буду здесь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она засыпает, так и не выпустив мою руку.
День тянется медленно.
Каждые полчаса я меряю температуру. Тридцать восемь и четыре. Тридцать восемь и шесть. Снова тридцать восемь и четыре.
Скачет, не падает толком.
В одиннадцать даю лекарство. Маша морщится — сироп сладкий, но она все равно не любит.
— Противное, — жалуется.
— Зато поможет. Давай, еще ложечку.
Она послушно открывает рот.
В двенадцать варю куриный бульон. Нина Павловна в выходные не работает, но на кухне есть все необходимое. Курица, морковь, лук. Нахожу даже лапшу — мелкую, детскую, в форме звездочек.
Маша съедает полчашки. Для нее это даже много.
— Вкусно, — говорит она, и я глупо радуюсь.
После обеда — снова сон. Беспокойный, с бормотанием. Я сижу рядом, меняю компрессы, глажу ее по волосам.
И думаю о том, как странно устроена жизнь.
Месяц назад я не знала, что эта девочка существует. А сейчас сижу у ее кровати и чувствую что-то такое... материнское? Нет, не совсем. Но близко.
Что-то теплое и пугающее одновременно.
В три часа Маша просыпается и плачет.
Просто плачет — тихо, жалобно, как маленький котенок.
— Маша, что такое? Где болит?
— Н-нигде, — всхлипывает она. — Просто... просто плохо. И мамы нет. И папы нет. И...
Она не договаривает. Слезы катятся по щекам, и я не выдерживаю.
Сажусь на кровать, осторожно поднимаю ее, прижимаю к себе.
— Тише, солнышко. Тише. Я здесь.
Маша всхлипывает, утыкается мне в плечо.
— Ты заболеешь, — бормочет она сквозь слезы. — Нельзя... заразишься...
— Ничего страшного.
— Нет, Женя, правда... — она пытается отстраниться, но я не пускаю. — Я не хочу, чтобы ты заболела…
— А я не хочу, чтобы ты плакала.
Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх — глаза мокрые, нос покраснел, губы дрожат.
— Правда?
— Правда.
И тогда она обнимает меня. Крепко-крепко, изо всех сил, какие есть в ее маленьком горячем теле.
Я обнимаю в ответ.
— Мама так делала, — шепчет Маша мне в плечо. — Когда я болела. Обнимала и не отпускала…
Горло перехватывает. Я не знаю, что сказать. Просто глажу ее по спине, покачиваю осторожно.
— Я скучаю по ней, — голос Маши почти не слышен. — Очень-очень.
— Знаю, маленькая.
— Ты похожа на нее. Немножко.
Я молчу. Не знаю, как на это ответить.
— Она тоже была добрая, — продолжает Маша. — И пахла вкусно. И никогда не кричала.
— Она тебя очень любила, — говорю тихо. — Это видно.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты тоже умеешь любить. Это от нее.
Маша затихает. Дышит ровнее.
— Женя…
— М?
— Я тебя люблю.
Три слова. Детские, простые.
И у меня щиплет в глазах.
— Я тебя тоже, солнышко. Тоже.
Мы сидим так, обнявшись, пока она снова не засыпает. Я укладываю ее на подушку, укрываю одеялом, убираю влажные волосы с лица.
Смотрю на нее — на эти длинные ресницы, на припухшие губы, на маленькую родинку над бровью.