Томми Ориндж – Там мы стали другими (страница 43)

– Хорошо, Дэниел. – В ее голосе проступает легкая грусть, но этого достаточно, чтобы Дэниелу захотелось бросить свой дрон, бросить все на свете и просто пойти позавтракать с ней.

– Я скоро приду, мама. Хорошо?

Она не отвечает.

Блу

Блу не знала, почему вдруг так забеспокоилась из-за сейфа. Или знала, но не хотела знать, почему начала думать о сейфе. Деньги. Все утро она даже не вспоминала про них. И в процессе подготовки к пау-вау деньги как будто ничего не значили. В конце концов, это подарочные карты, и сейф тяжелый, да и кому придет в голову грабить пау-вау? Ей хватало других забот и проблем, и было о чем подумать. Она только что увидела свою маму. Возможно. Возле шатра крутятся какие-то парни несколько бандитского вида. Блу не нравится, что ее беспокоит их присутствие.

Эдвин сидит рядом, жует и глотает семечки. Это лишь добавляет ей беспокойства – ведь положено сначала снять шелуху, отделить семечки и уж потом смаковать, а он просто засовывает их в рот пригоршнями и пережевывает, после чего проглатывает месиво.

Эти парни все ближе подбираются к столу. Как будто подкрадываются. Она снова спрашивает себя: «Кто станет грабить пау-вау? Кто вообще додумается до такого?» Блу отбрасывает эту мысль, но все-таки заглядывает под стол, чтобы убедиться, что сейф все еще на месте, накрыт красно-желто-бирюзовым пледом от Pendleton. Эдвин смотрит на нее, и в кои-то веки на его лице гордая улыбка во весь рот. На зубах шелуха от семечек. Она ненавидит и любит его за это.

Дин Оксендин

Дин сидит в своей студии, когда слышит первые выстрелы. Пуля со свистом проносится сквозь кабинку. Он отступает в угол и прижимается спиной к деревянному столбу. Он чувствует удар в спину, а затем черные занавеси стен рушатся вокруг него.

Наспех сколоченная конструкция наваливается на него сверху. Он не шевелится. А может? Он и не пытается. Он знает или думает, что знает, что не умрет от того, что ударило его в спину. Он протягивает руку назад и нащупывает кусок дерева, один из четырех толстых шестов, на которых держалась вся эта хрень. Отбрасывая деревяшку в сторону, он чувствует, что в ней застряло что-то горячее. Пуля. Она пробила дерево и почти вышла наружу, почти вонзилась в него. Но шест остановил ее полет. Шест спас ему жизнь. Будка, которую он построил, – это все, что встало между ним и той пулей. Выстрелы не стихают. Он выползает из-за черных занавесок. На секунду дневной свет ослепляет его. Он трет глаза и видит перед собой то, что кажется полной бессмыслицей, если бы не одно обстоятельство. Келвин Джонсон, парень из оргкомитета пау-вау, стреляет из белого пистолета в лежащего на земле человека, а двое других парней ведут стрельбу слева и справа от него. Один из них в регалиях. Дин падает на живот. Лучше бы он оставался под обломками своей будки.

Орвил Красное Перо

Орвил возвращается на поле, когда слышит выстрелы. Он думает о братьях. Бабушка убьет его, если он выживет, а они погибнут. Орвил бросается бежать, когда слышит грохот, который наполняет тело таким мощным низким звуком, что прижимает его к земле. Он улавливает запах травы возле самого носа, и он знает. Он не хочет знать, что он знает, но он знает. Он чувствует теплую влагу крови пальцами, когда они тянутся к животу. Он не может пошевелиться. Он кашляет и не уверен, что выходит изо рта – кровь или слюна. Он хочет услышать барабан еще раз. Ему хочется встать, взмыть в воздух и улететь во всех этих окровавленных перьях. Он хочет вернуть назад все, что когда-либо делал. Он хочет верить, что умеет танцевать молитву и молиться за новый мир. Он хочет дышать. Он должен продолжать дышать. И помнить о том, что нужно продолжать дышать.

Келвин Джонсон

Келвин стоит, склонив голову к телефону, но взгляд то и дело отрывается от экрана. Шляпа низко надвинута на лоб, и он держится позади того шатра, где сидят Блу и Эдвин, так что они его не видят. Он смотрит на Тони – тот слегка подпрыгивает на месте, как будто разминается перед танцем. На Тони возложено само ограбление. Остальные – на подхвате, на случай, если что-то пойдет не так. Октавио никогда не говорил, почему он хочет, чтобы Тони был в регалиях и почему именно Тони должен взять деньги. Келвин находит только одно объяснение – грабителя в регалиях сложнее идентифицировать, и в конечном счете это затруднит расследование.

Октавио, Чарльз и Карлос шатаются поблизости и явно нервничают. Келвин получает групповое сообщение от Октавио, предельно краткое: «У нас все хорошо, Тони?» Келвин не может удержаться и направляется к шатру, когда видит, что Тони следует туда же. Но Тони останавливается на полпути. Октавио, Чарльз и Карлос наблюдают за ним, пока он стоит на месте, слегка дергается. Келвин чувствует, как что-то обрывается внутри. Тони пятится назад, все еще глядя на них, затем поворачивается и идет в другую сторону.

Октавио не медлит и делает следующий шаг. Келвин никогда раньше не держал в руках оружие. Оно обладает собственной силой притяжения. И эта сила заставляет Келвина приблизиться к Октавио. Тот направляет пистолет на Эдвина и Блу. Жестом показывает на сейф. Он совершенно спокоен. Келвин держит руку на пистолете, спрятанном под рубашкой. Эдвин наклоняется, чтобы открыть сейф.

Октавио выходит из-под навеса с пакетом, полным подарочных карт, и смотрит по сторонам, когда тупоголовый Карлос направляет на него пистолет. Келвин видит это раньше Октавио. Чарльз тоже наводит ствол на Октавио и кричит, требуя, чтобы тот положил пистолет на землю и отдал ему пакет. Карлос выкрикивает то же самое следом за ним. Чертовы Чарлос.

Октавио швыряет в Чарльза пакет с подарочными картами и тотчас делает несколько выстрелов. Чарльз отшатывается и открывает ответный огонь. Октавио ловит пулю и стреляет еще несколько раз в Чарльза. Келвин видит, как парнишка в регалиях падает шагах в десяти позади Чарльза. Это конец, но у Келвина нет времени думать об этом, потому что Карлос выпускает три или четыре пули в спину Октавио. Он мог бы выстрелить еще, но беспилотник Дэниела обрушивается ему на голову, и Карлос падает. Келвин держит пистолет наготове, палец на спусковом крючке, когда чувствует, как первая пуля ударяет его в бедро, в кость. Опустившись на одно колено, Келвин получает следующую пулю в живот, и внутри разливается тошнотворная тяжесть, как если бы он разом заглотнул слишком много воды. Как может дырка заставить его чувствовать себя разбухшим? Падая на землю, Келвин успевает заметить, как в Карлоса летят пули со стороны Тони.

Распластанный на земле, Келвин видит, как его брат стреляет в Тони. Он чувствует каждую травинку, обжигающую лицо. Острые как бритва, эти травинки – все, что он может чувствовать. А потом он уже не слышит выстрелов. Он вообще ничего не слышит.

Томас Фрэнк

Он не думает о выстрелах, как о самих выстрелах. Он ждет, когда услышит в них что-то другое. Но потом видит, как люди бегут, спотыкаются, падают, кричат и вообще теряют голову, потому что спустя какие-то мгновения, даже краткий миг, после того как он подумал, что выстрелы окажутся чем-то другим, в его сознании и перед глазами отчетливо вырисовывается самая настоящая стрельба. В растерянности, Томас пригибается. Садится на корточки и тупо наблюдает. Он не может разглядеть стрелка или стрелков. Ему даже хватает глупости подняться, чтобы лучше видеть, что происходит. Он слышит резкий свист поблизости, и, как только до него доходит, что это звук пуль, пролетающих мимо, одна из них попадает ему в горло. Ему следовало пригнуться как можно ниже, он должен был упасть на землю, притвориться мертвым, но он этого не сделал и теперь все равно лежит на земле, схватившись за шею, прошитую выстрелом. Он не может понять, откуда прилетела пуля, и это не имеет значения, потому что кровь хлещет на руку, которой он придерживает разорванную шею.

Он знает только то, что пули все еще летят, а люди кричат, и кто-то маячит у него за спиной, потому что его голова лежит на чьих-то коленях. Но он не может открыть глаза, и адски горит в том месте, откуда, как он знает или чувствует, что знает, вышла пуля. Тот, у кого он лежит на коленях, возможно, оборачивает что-то вокруг шеи – может, рубашку или шаль? – и затягивает, пытаясь остановить кровотечение. Он не знает, то ли его глаза закрыты, то ли все это внезапно ослепило его. Он знает только, что ничего не видит, и этот сон кажется ему лучшей идеей в его жизни, и неважно, что этот сон может означать, даже если только сон, бесконечный сон без сновидений. Но рука хлещет его по лицу, и глаза распахиваются сами собой; он никогда не верил в Бога, но в этот момент чувствует, что Бог – в ощущении собственного лица, исхлестанного чьей-то рукой. Кто-то или что-то пытается заставить его остаться. Томас пробует приподняться, но не может. Сон плывет где-то под ним, просачивается под кожу, и он теряет ритм дыхания, дышит все реже; и сердце, которое билось для него все это время, всю его жизнь, тоже пропускает удары; теперь ему не остается ничего, кроме как ждать следующего вдоха и надеяться, что он придет. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким тяжелым, как сейчас, и это жжение в шее не сравнится ни с одним ожогом, который он когда-либо чувствовал. Детский страх Томаса перед вечностью в аду возвращается к нему огнем и прохладой дыры в шее. Но страх приходит и уходит, а сам он оказывается на территории Состояния. Не имеет значения, как он сюда попал. Или почему он здесь. И не важно, как долго там пробудет. Состояние совершенно, и это все, о чем он мог бы когда-либо просить – чтобы на секунду, минуту или мгновение принадлежать этому Состоянию, умереть в нем и жить вечно. Поэтому он не тянется вверх, он не опускается вниз, и он не беспокоится о том, что грядет. Он здесь, и он умирает, и ему хорошо.