Томми Ориндж – Там мы стали другими (страница 45)

Двое санитаров укладывают Эдвина на каталку. Блу и Харви бегут рядом, пока они катят его по коридорам, а потом заталкивают в распашные двери операционного отделения.

Блу сидит рядом с Джеки. Джеки смотрит в пол, упершись локтями в колени, застывшая в той позе, какую обычно принимают, когда ждут известия о смерти, чтобы покинуть здание больницы; ждут, когда любимого человека с разбитой улыбкой вывезут в инвалидном кресле; когда врач уверенным шагом подойдет с хорошими новостями. Блу хочет что-то сказать Джеки. Но что? Блу смотрит на Харви. Он действительно похож на Эдвина. И если Харви и Джеки вместе, значит ли это?.. Нет. Блу обрывает эту мысль, не додумывая до конца. Она переводит взгляд на тех, кто сидит напротив. Там два мальчика помладше и женщина, немного похожая на Джеки, но крупнее. Женщина смотрит на Блу, и Блу отводит глаза. Она хочет спросить женщину, почему та здесь. Она знает, что это как-то связано с пау-вау, со стрельбой. Но нечего сказать. Ничего не остается, кроме как ждать.

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Опал знает, что Орвил справится. Она повторяет это себе снова и снова. Она бы выкрикнула эту мысль, если бы можно было выкрикивать мысли. Может, у кого-то и получается. Может, она это и делает, чтобы заставить себя поверить, что есть причина надеяться, несмотря на то что, возможно, нет никакой причины надеяться. Опал хочет, чтобы Джеки и мальчики тоже увидели это на ее лице, эту веру вопреки всему, которая, возможно, и есть настоящая вера. Джеки выглядит неважно. Все в ней словно говорит о том, что если Орвил не выживет, то и она уйдет вместе с ним. В этом Опал с ней согласна. Никто из них не сможет вернуться к жизни, если он этого не сделает. Ничего уже не будет.

Опал оглядывает комнату и замечает сплошь поникшие головы. Даже Лутер и Лони не торчат в своих телефонах. Это огорчает Опал. Она почти хочет, чтобы они вернулись к своим мобильникам.

Но Опал знает, что сейчас то самое время, если оно и было когда-либо в ее жизни, чтобы верить, молиться, просить о помощи, даже несмотря на то, что она оставила всякую надежду на помощь извне еще на тюремном острове, в одиннадцать лет. Она старается успокоиться и закрывает глаза. Она слышит, как что-то доносится оттуда, из потайных уголков сознания, куда, как ей казалось, она давно и навсегда закрыла дверь. Это оттуда звучал голос ее старого плюшевого мишки Два Башмака. Там она черпала мысли и фантазии, когда была слишком юной, чтобы запрещать себе это. Голос, звучавший оттуда, принадлежал ей и не ей. Нет, все-таки только ей. Он не может прийти откуда-то еще. Есть только Опал. Опал должна попросить. Прежде чем она сможет хотя бы подумать о молитве, она должна поверить в то, что может верить. Она заставляет голос прийти, но и позволяет ему прийти. Голос прорывается, и она думает: «Пожалуйста. Вставай», – говорит она, на этот раз вслух. Она разговаривает с Орвилом. Она пытается перенести свои мысли, свой голос в ту комнату, где лежит он.

– Останься, – говорит Опал. – Пожалуйста. – Она произносит все это вслух. – Останься. – Она признает, что есть особая сила в произнесении молитвы вслух. Она плачет, крепко зажмурившись. – Не уходи, – молит она. – Ты не можешь уйти.

Выходит врач. Всего один врач. Опал думает, что это, может, и хорошо; они, вероятно, сообщают о смерти в парах, для моральной поддержки. Но она не хочет смотреть на лицо доктора. Она знает и не хочет знать. Она хочет остановить время, чтобы дольше длилась ее молитва, чтобы она могла подготовиться. Но время только одно и умеет – идти вперед. Несмотря ни на что. Опал вдруг ловит себя на том, что начинает считать, сколько раз туда и обратно качнутся створки распашных дверей операционной. Доктор что-то говорит. Но она пока не может ни поднять на него глаза, ни слушать его. Она должна подождать и посмотреть, что скажет ее нумерология. Двери замирают на итоговой восьмерке, и Опал делает глубокий вдох, выдыхает и поднимает взгляд, чтобы увидеть лицо доктора.

Тони Лоунмен

Тони оборачивается на звук выстрелов, думая, что стреляют в него. Он видит, как пуля, выпущенная в Чарльза, попадает в мальчишку в регалиях, и тот валится на землю. Тони поднимает пистолет и идет к ним, не зная, в кого целиться. Тони видит, как Карлос стреляет Октавио в спину, а затем дрон приземляется на голову Карлосу. Пистолет Тони стреляет достаточно долго, чтобы выпустить в Карлоса две или три пули, или сколько там потребуется, чтобы тот перестал двигаться. Тони знает, что Чарльз стреляет в него, но он еще ничего не почувствовал. Спусковой крючок застрял. Пистолет слишком горячий, обжигает руку, и Тони роняет его. В этот момент в него попадает первая пуля. Быстрая и горячая боль ощущается в ноге, хотя он знает, что дальше пуля не пройдет. Чарльз снова стреляет в него и промахивается. Тони понимает, что, промахиваясь, Чарльз убивает тех, кто вокруг, и его обдает жаром злости. Тело наливается упрямой силой, крепчает. Тони знакомо это чувство. Он видит черное пятно на периферии поля зрения. Какая-то частица его существа пытается уйти, снова погрузиться в тучу мрака, откуда он лишь недавно вынырнул. Но Тони хочет остаться, и он остается. В глазах проясняется. Он готов к броску. Чарльз шагах в тридцати от него. Тони бежит и чувствует, как развеваются за спиной и хлопают, словно крылья, все его бахромы и галстуки. Он знает, куда бежит и на что обрекает себя, безоружный, но чувствует себя сильнее, сильнее всего того, что может на него обрушиться – скорость, жар, металл, расстояние, даже время.

Когда вторая пуля прошивает ногу, он спотыкается, но не теряет темпа. Их с Чарльзом разделяют двадцать шагов, десять. Еще один удар – на этот раз в предплечье. Пара пуль попадает в живот. Он чувствует их и не чувствует. Тони бросает им вызов, таранит их головой. Горячий тяжелый вес и скорость пуль пытаются оттолкнуть его назад, потянуть вниз, но его не остановить, не сейчас.

Уже в нескольких шагах от Чарльза, Тони улавливает в себе что-то настолько спокойное и безмятежное, что кажется, будто это излучается в мир, заглушая его до состояния расплавленной тишины. Тони готов пройти сквозь любое препятствие, что встанет у него на пути. Звук рождается в его теле – прорастает из живота, выходит через нос и рот. Рев и грохот крови. Тони чуть пригибается, приближаясь к Чарльзу, и атакует его в прыжке.

Тони тяжело приземляется на Чарльза. Чарльз тянется к горлу Тони, сдавливает его. Тони снова видит, как наползает темное пятно. Он отталкивает лицо Чарльза, тычет большим пальцем ему в глаз, надавливает. Он замечает пистолет Чарльза, что валяется на земле возле его головы. Собирая остатки сил, Тони перемещает свой вес, сваливается боком, хватает пистолет. Прежде чем Чарльз успевает оглянуться или снова потянуться к шее Тони, тот выстреливает ему в висок и видит, как падает тело, из которого уходит жизнь.

Тони перекатывается на спину и тут же тонет. Зыбучие пески. Небо темнеет, или темнеет у него в глазах, или он просто погружается все глубже и глубже, устремляясь к самому центру Земли, где он мог бы соединиться с магмой, водой, металлом или чем-то еще, что остановит его, поглотит, удержит там навсегда.

Но погружение прекращается. Он ничего не видит. Он слышит какие-то звуки, похожие на плеск волны, слышит далекий голос Максин. Ее голос отдается эхом, как бывает, когда она на кухне, а он рядом, под столом или шлепает магнитами по дверце холодильника. Тони гадает, не умер ли он. И не окажется ли кухня Максин его последним пристанищем и смертным одром. Но ведь Максин жива. И это определенно ее голос. Она поет древний шайеннский гимн, который часто напевает себе под нос, когда моет посуду.

Тони осознает, что может снова открыть глаза, но держит их закрытыми. Он знает, что в нем полно дырок. Он чувствует каждую из тех пуль, что пытаются прибить его к земле. Он вырывается из своей оболочки, воспаряет и с высоты смотрит на свое тело, вспоминая вдруг, что на самом деле никогда не был собой настоящим. Он никогда не был Тони, точно так же, как никогда не был Дромом. Оба были масками.

Тони снова слышит, как Максин напевает на кухне, и вот он уже там. Ему четыре года, на дворе лето, и можно не ходить в детский сад. Он на кухне с Максин. Он – не двадцатиоднолетний Тони, вспоминающий себя, четырехлетнего. Он просто снова там, пройдя обратный путь к себе, четырехлетнему Тони. Он стоит на стуле и помогает ей мыть посуду. Окунает руку в раковину с мыльной водой и пускает на Максин пузыри со своей ладошки. Она не находит это забавным, но не останавливает его. Просто пересаживает эти пузыри ему на макушку. Он все спрашивает у нее: «Кто мы такие? Бабуля, кто мы такие?» Она не отвечает.

Тони опускает руку обратно в раковину с мыльной водой и снова выдувает на пузырьки. Какие-то остаются у нее на лице, и она не смахивает их, а невозмутимо моет тарелки. Тони думает, что это самое смешное зрелище из всего, что он видел в жизни. И он не знает, знает ли она, что это происходит, или их действительно там нет. Он не знает, что его там нет, потому что он там, в том моменте, который не может вспоминать как прошлое, потому что это происходит с ним сейчас. Он на кухне, с Максин, пускает мыльные пузыри.