Томас Рейд – Антикульт глазами ребёнка (страница 4)

— Не подходи! — Света почти кричит, и этот крик привлекает внимание стайки ребят из параллельного класса. Она разворачивается и быстро, почти бегом, направляется к школьным дверям, оставляя меня одну под старым каштаном.

Я стою неподвижно, чувствуя, как внутри разливается горячая, липкая волна стыда. Я не понимаю, за что мне стыдно. Я ничего не сделала. Мои родители ничего не сделали. Но то, как Света посмотрела на меня — со страхом и брезгливостью, — заставляет меня чувствовать себя грязной.

Звенит звонок, резкий и требовательный. Я медленно бреду в класс, чувствуя, как ноги наливаются свинцом.

В кабинете математики уже шумно. Я прохожу к своей парте на третьем ряду. Обычно Света сидит рядом со мной, мы делим один учебник на двоих, если кто-то забыл свой дома. Но сегодня её стул пуст. Я вижу её на первой парте, рядом с отличницей Катей. Света даже не смотрит в мою сторону.

Урок начинается. Анна Николаевна, наша учительница, пишет на доске дроби. Мел стучит по зеленой поверхности, оставляя ровные белые следы. Я открываю тетрадь, беру ручку, но цифры на доске расплываются. Мой мозг отказывается их воспринимать. Психологи говорят, что когда ребенок сталкивается с внезапной социальной изоляцией и враждебностью, его нервная система переходит в режим выживания. Тревога блокирует когнитивные функции, разрушает концентрацию. Я не знаю этих умных слов. Я просто чувствую, как у меня потеют ладони, как бешено колотится сердце, и как каждое слово учительницы превращается в бессмысленный шум.

Я пытаюсь списать пример с доски: три четвертых плюс одна вторая. Но вместо цифр перед глазами стоит испуганное лицо Светы.

Внезапно мне в затылок прилетает скомканный кусок бумаги. Он падает на мою открытую тетрадь. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Позади меня сидит Денис — вихрастый мальчишка, с которым мы еще в пятницу вместе дежурили по классу и стирали с доски. Сейчас он ухмыляется, прикрывая рот ладонью, а его сосед по парте тихо хихикает.

Я разворачиваю бумажку. На ней кривыми печатными буквами, с сильным нажимом синей ручки, написано: «СЕКТАНТКА. УБИРАЙСЯ ИЗ НАШЕГО КЛАССА». Рядом нарисован уродливый череп с костями.

У меня перехватывает дыхание. Я комкаю бумажку в кулаке так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

— Что-то не так, Аин? — голос Анны Николаевны разрезает тишину класса. Она стоит у доски, строго глядя на меня поверх очков.

Я открываю рот, чтобы сказать про записку, про Дениса, про то, что мне страшно. Но я смотрю на лица одноклассников. Они все повернулись ко мне. В их глазах нет сочувствия. В них — холодное любопытство. Они ждут, что я сделаю. Они смотрят на меня не как на девочку, с которой учатся уже третий год. Я для них превратилась в экспонат, в ожившую картинку из вечерних новостей.

Всё плохое начинается с обидных слов. Когда человека называют «сектантом» или ещё как-то страшно, другие люди будто забывают, что он обычный человек. Им начинает казаться, что он плохой-преплохой. А если кто-то «плохой», то его можно обзывать и пугать. Можно даже кидать злые записки. Как будто ему совсем не больно. Вчера родители моих одноклассников смотрели телевизор. Там серьёзные взрослые говорили, что такие люди, как мы, опасные и плохие. И потом дети пришли в школу и тоже начали так думать. Будто телевизор научил их быть злыми.

— Ничего, Анна Николаевна, — тихо говорю я, опуская глаза. — Я просто… уронила ручку.

— Будь внимательнее. Мы проходим важную тему, — сухо отвечает учительница и отворачивается к доске. Она видела, как летела бумажка. Я знаю, что она видела. Но ей проще сделать вид, что ничего не происходит, чем разбираться с тем, что пришло в её класс из телевизора.

До конца урока я сижу, вжавшись в стул, мечтая стать невидимой. Мой дневник лежит в рюкзаке, и я физически чувствую потребность открыть его, спрятаться в его страницах.

На большой перемене я не иду в столовую. Я беру рюкзак и выскальзываю в коридор, надеясь найти тихий угол на втором этаже, возле кабинета биологии, где обычно никого не бывает. Я сажусь на широкий подоконник, достаю свой альбом-дневник и вытаскиваю из-под куртки медведя. Сажаю его рядом с собой. Его пуговичные глаза смотрят на меня с неизменным спокойствием.

Я открываю дневник на чистой странице. Достаю пенал. Обычно я начинаю рисовать желтым или оранжевым карандашом. Это цвета моего дома, цвета маминых блинчиков, цвета солнца. Но сегодня моя рука сама тянется к серому.

Я начинаю рисовать наш класс. Парты, доску, окна. Я рисую фигурки детей. Но я не раскрашиваю их. Они остаются серыми контурами. Я рисую себя за третьей партой. А потом беру черный карандаш и жирно, с силой, перечеркиваю свою фигурку крест-накрест.

«Сегодня Света со мной не разговаривает», — пишу я под рисунком. Буквы получаются мелкими, жмущимися друг к другу. «Денис кинул в меня злую записку. Они все смотрят на меня так, будто я заразная. Я не понимаю, что я сделала не так. Если мы плохие, почему раньше было хорошо? Почему раньше мы вместе играли в салки, а теперь я — сектантка?»

Я не успеваю дописать предложение. Чья-то тень падает на страницы моего дневника.

Я поднимаю голову. Передо мной стоят Денис, его друг Артем и еще двое мальчишек из параллельного класса. Они возвышаются надо мной, загораживая свет из окна. Их лица напряжены, в глазах горит нездоровый, злой азарт. Это азарт толпы, которая нашла легальную жертву.

— Чего пишешь? Заклинания свои сектантские? — громко спрашивает Денис, делая шаг ко мне.

— Отойди, — я стараюсь, чтобы голос звучал твердо, но он предательски дрожит. Я захлопываю дневник и прижимаю его к груди.

— А то что? Порчу на нас нашлешь? — гогочет Артем. — Мой батя вчера сказал, что вас всех надо в тюрьму сажать. Что вы людям мозги промываете. Вы у нас квартиры хотите отобрать?

— Мы ничего не хотим отбирать! — кричу я, чувствуя, как к горлу подступают слезы обиды. — Мой папа инженер! Он строит мосты! А мама учит детей музыке! Вы ничего не знаете!

— Зато по телеку всё знают! — огрызается мальчик из параллельного. — Там врать не будут. Там сказали, что вы опасные. Экстремисты.

Они говорят странными взрослыми словами. Как будто выучили их наизусть и теперь повторяют. Эти слова совсем не подходят детям. Это как надеть огромную папину куртку — смешно и неудобно. Но с такими словами они почему-то чувствуют себя сильными. Страх будто перепрыгнул к ним из телевизора. Сначала взрослые испугались, когда смотрели новости. А потом дети принесли этот страх в школу и стали злыми. Раньше я была просто Аин. Та самая, которая давала списывать математику и делилась печеньем. А теперь они смотрят на меня так, будто я какая-то страшная плохая штука из телевизора. И мне от этого очень грустно.

Денис внезапно протягивает руку и хватает моего медведя за лапу.

— Отдай! — я вскакиваю с подоконника, роняя пенал. Карандаши с грохотом рассыпаются по полу. Желтый, оранжевый, красный катятся под батарею.

— А это что за идол? Вы ему молитесь? — Денис поднимает медведя высоко над головой.

— Не трогай его! Пожалуйста! — я тянусь за игрушкой, но Артем толкает меня в плечо, и я больно ударяюсь спиной о подоконник.

— Лови! — Денис кидает медведя Артему. Тот ловит его и перекидывает следующему.

Они начинают играть моим медведем в «собачку». Я мечусь между ними, пытаясь поймать игрушку, слезы застилают глаза, делая мир размытым и дрожащим. Я слышу их смех. Это не веселый смех, с которым мы играли на физкультуре. Это злой, лающий смех людей, упивающихся своей безнаказанностью.

— Отдайте! Он мой! — я бросаюсь на Дениса, когда медведь снова оказывается у него в руках. Я вцепляюсь в плюшевое туловище обеими руками и тяну на себя.

Денис дергает в свою сторону. Он сильнее. Он держит медведя за правое ухо.

Раздается сухой, мерзкий треск рвущейся ткани.

Денис отшатывается, в его руке остается зажатым круглое плюшевое ухо с торчащими из него белыми нитками и куском синтепона. Медведь падает на грязный линолеум школьного коридора.

Мы оба замираем. Смех мальчишек резко обрывается. Даже они понимают, что перешли какую-то невидимую черту. Одно дело — повторять слова из телевизора, другое — физически разрушить чужую вещь.

В этот момент из-за угла появляется Анна Николаевна. Она несет стопку тетрадей. Увидев нас, рассыпанные карандаши и меня, стоящую на коленях перед порванной игрушкой, она останавливается.

— Что здесь происходит? — её голос звучит устало.

Мальчишки мгновенно тушуются. Денис разжимает кулак, и оторванное ухо падает на пол рядом с моими коленями.

— Мы просто мимо шли, — быстро бормочет Артем, пятясь назад. — Она сама упала.

Они разворачиваются и быстро уходят по коридору, сливаясь с толпой других учеников.

Я сижу на полу, бережно поднимая медведя. Из дыры на его голове торчит белая набивка. Он выглядит жалким, искалеченным. Я прижимаю его к лицу, не обращая внимания на пыль с пола, и начинаю плакать. Мои плечи трясутся.

Анна Николаевна подходит ближе. Она смотрит на меня сверху вниз. Я жду, что она спросит, кто это сделал. Жду, что она позовет Дениса, что она защитит меня, как должна защищать учительница.

Но она лишь тяжело вздыхает.

— Аин, встань с пола. Собери карандаши и иди в туалет, умойся. Скоро звонок.