Томас Рейд – Антикульт глазами ребёнка (страница 3)

Я достаю из кармана кусок розового мела и сажусь на корточки возле скамейки, собираясь нарисовать классики. Асфальт здесь ровный, темно-серый — идеальный холст.

На соседней скамейке, в тени раскидистого тополя, сидят двое. Это Николай Иванович, пенсионер из третьего подъезда, который всегда угощал меня леденцами, и тетя Валя, старшая по дому. Обычно они обсуждают цены на картошку или жалуются на работу дворника. Я провожу первую розовую линию на асфальте, когда до меня долетает обрывок их разговора.

— …прямо у нас под носом, представляешь? — голос Николая Ивановича звучит возбужденно, с какой-то хриплой, нездоровой радостью человека, прикоснувшегося к чужой тайне.

— Да ты что, Коля? Эти-то? Из пятой квартиры? — ахает тетя Валя. — Они же такие тихие всегда. Здороваются. Михаил мне кран на прошлой неделе починил, денег не взял.

— Вот! В том-то и дело, что тихие! — Николай Иванович стучит сучковатой тростью по асфальту. — Это они маскируются так. По телевизору вчера специальную передачу показывали. Эксперт выступал, профессор какой-то. Всё по полочкам разложил. Это настоящая тоталитарная и вредная секта, она разрушает психику людей и семьи.

Моя рука с розовым мелом замирает в воздухе. Мел крошится под пальцами, оставляя на коже розовую пыль. Я перестаю дышать.

— Психику разрушает? — ужасается тетя Валя, прижимая ладонь к груди. — Господи помилуй. А я-то думаю, чего они по выходным все вместе куда-то ходят, наряженные. Точно, зомбируют их там.

— Конечно зомбируют! — авторитетно заявляет пенсионер. — Эксперт так и сказал: они только притворяются верующими, а на самом деле у них там экстремизм сплошной. Квартиры отбирают, людей против государства настраивают. Их же не просто так с террористами сравнивают. Одна шайка-лейка. Сегодня они тебе кран чинят, а завтра, не дай бог, газ в доме пустят. Сектанты, одно слово. Опасные люди.

Я медленно поднимаю голову. Николай Иванович, добрый дедушка с леденцами, сейчас выглядит иначе. Его лицо покраснело, глаза сузились, губы презрительно искривлены. Он произносит эти страшные, чужие слова — «тоталитарная секта», «экстремизм», «зомбируют» — с такой легкостью, словно они всегда были частью его словарного запаса. Телевизор вложил эти слова ему в рот, и теперь он выплевывает их в наш двор, отравляя воздух.

Тетя Валя поворачивает голову и замечает меня. Её глаза, обычно теплые и смеющиеся, вдруг становятся круглыми, настороженными. В них мелькает что-то холодное и липкое. Страх. Она смотрит на меня не как на девятилетнюю Аин, которая вчера помогала ей собирать рассыпавшиеся яблоки из порвавшегося пакета. Она смотрит на меня как на часть той самой «скрытой угрозы».

— Тише ты, — шипит она Николаю Ивановичу, кивая в мою сторону. — Дочка их сидит. Услышит еще.

Николай Иванович замолкает, тяжело опираясь на трость. Он переводит взгляд на меня. В этом взгляде нет ни капли прежнего добрососедства. Только глухое, непробиваемое отчуждение. Я для него больше не ребенок. Я — тень на горизонте его спокойной жизни.

Розовый мел выпадает из моих ослабевших пальцев и катится по асфальту, оставляя за собой бледный след. Я резко встаю, разворачиваюсь и бегу к подъезду. Спиной я чувствую их тяжелые, колючие взгляды. Они провожают меня до самой двери.

Я взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь не от бега, а от подступившего к горлу комка. Врываюсь в квартиру и громко хлопаю дверью.

Мама выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Увидев мое бледное лицо и дрожащие губы, она бросает полотенце на тумбочку и опускается передо мной на колени.

— Аиночка, солнышко, что случилось? Кто тебя обидел? — её голос полон тревоги. Она обхватывает мое лицо теплыми ладонями. От неё всё так же пахнет ванилью и домом.

Я смотрю в её глаза и пытаюсь найти в них хоть что-то пугающее, хоть каплю того безумия, о котором говорил Николай Иванович. Но вижу только безграничную любовь и нежность.

— Мама… — мой голос срывается на шепот. — Что такое «разрушать психику»?

Мамины руки вздрагивают. Она медленно опускает их на мои плечи. Её лицо на мгновение становится очень уставшим, словно она разом постарела на несколько лет.

— Где ты это услышала, милая?

— Во дворе. Николай Иванович сказал тете Вале. Он сказал, что по телевизору говорили… что мы — тоталитарная секта. И что мы опасные. Мам, мы опасные? Мы кому-то делаем больно?

Мама притягивает меня к себе и крепко обнимает. Я утыкаюсь носом в её плечо и чувствую, как она глубоко, прерывисто дышит.

— Нет, моя хорошая. Нет, — шепчет она, гладя меня по волосам. — Мы никому не делаем больно. Мы любим Бога и стараемся жить в мире со всеми людьми.

— Тогда почему они так говорят? Почему дедушка Коля смотрел на меня так… зло?

Мама отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

— Иногда, Аин, взрослые люди верят тому, что им говорят из больших экранов, больше, чем тому, что они видят собственными глазами. Есть люди, которые специально придумывают злые слова и пугают ими других. Они делают это, чтобы разделить нас. Чтобы соседи перестали доверять соседям. Николай Иванович не плохой человек. Он просто… он просто позволил чужому страху поселиться в своей голове. Не слушай их, слышишь? Не верь тому, что пишут в тех газетах. Мы — это мы. Наша семья. И мы ни в чем не виноваты.

Я киваю, глотая слезы. Мамины слова звучат правильно, они успокаивают, но внутри меня всё равно остается холодный, колючий комок. Я понимаю, что мир за пределами нашей квартиры изменился. Невидимая граница пролегла прямо по асфальту нашего двора, отделив нас от всех остальных.

Я ухожу в свою комнату и плотно закрываю дверь. Подхожу к письменному столу. Дневник лежит открытым на той самой странице, где в центре красуется газетная вырезка, опутанная нарисованной черной паутиной.

Я беру синюю ручку. Пальцы немного дрожат, поэтому буквы получаются неровными, прыгающими по строчкам. Я пишу медленно, вдумываясь в каждое слово.

«Люди говорят, что родители плохие. Дедушка Коля сказал страшные слова из телевизора. Он сказал, что мы разрушаем семьи. Но это неправда. Мама и папа улыбаются и обнимают меня. Они самые добрые на свете».

Я ставлю точку и смотрю в окно. Солнце, которое еще час назад ярко освещало мою комнату, скрылось за плотной, пепельно-серой тучей. Свет в комнате потускнел, углы наполнились густыми сумерками. Тень от оконной рамы медленно ползет по моему столу. Она накрывает плюшевого медведя, перечеркивает нарисованный мной вчера счастливый дом с оранжевой крышей и останавливается прямо на газетной вырезке со словом «секта».

Я сижу в этой внезапно наступившей полутьме, прислушиваясь к тишине квартиры, и впервые в своей жизни чувствую, как в мой безопасный, теплый мир проникает настоящий, осязаемый холод.

Глава 3. Школьные взгляды

Школьный двор всегда казался мне самым безопасным местом после моего дома. Обычно по утрам этот двор гудел, как растревоженный улей: первоклашки носились вокруг турников, старшеклассники лениво переговаривались у крыльца, а мы со Светой, моей лучшей подругой, всегда встречались у старого каштана, чтобы вместе пойти на первый урок.

Сегодня каштан на месте. И Света тоже. Она стоит спиной ко мне, переминаясь с ноги на ногу, и теребит лямку своего розового рюкзака. Я крепче прижимаю к груди плюшевого медведя — он сегодня путешествует со мной, спрятанный под курткой, потому что мне почему-то очень нужна его поддержка. В другой руке я держу свой дневник.

— Света! — кричу я, подбегая ближе, и на моем лице сама собой расплывается улыбка. Я хочу рассказать ей, как вчера вечером мы с папой пытались починить настольную лампу и как смешно она заискрила.

Света вздрагивает и резко оборачивается. Но вместо привычной радости в её глазах я вижу что-то чужое. Она делает быстрый шаг назад, словно я могу её обжечь. Её взгляд бегает по моему лицу, опускается на куртку, из-под которой торчит лапа медведя, и снова возвращается к моим глазам.

— Привет, — говорю я, чувствуя, как улыбка медленно сползает с моего лица. — Ты чего? Пойдем, а то звонок скоро. У нас же математика первая.

Света молчит. Она оглядывается по сторонам, проверяя, не смотрит ли на нас кто-нибудь из одноклассников.

— Аин… мне мама сказала, чтобы я с тобой больше не играла, — её голос звучит тонко, почти как писк, и она произносит эти слова на одном дыхании, словно боится, что не успеет.

Я замираю. Воздух вдруг становится колючим и холодным, он царапает горло при вдохе.

— Почему? Мы же вчера договаривались меняться наклейками на перемене. Я принесла те, с динозаврами, как ты просила.

— Мама смотрела вчера новости, — Света опускает голову, её щеки заливает густой румянец стыда, но она упрямо продолжает отступать от меня. — Там говорили про твою семью. Про то место, куда вы ходите по выходным. Мама сказала, что вы… что вы опасные. Что вы секта. И что мне нельзя к тебе подходить, потому что вы можете меня зазомбировать.

Слово падает между нами, тяжелое и грязное. «Секта». Я уже слышала его от соседа, дедушки Коли, но услышать его от лучшей подруги — это как получить удар под дых на полном ходу.

— Света, это же неправда! — мой голос дрожит, я делаю шаг к ней, протягивая руку. — Ты же знаешь моих маму и папу! Ты же была у нас в гостях на прошлой неделе, мы ели мамины пирожки! Разве мы делали тебе что-то плохое?