Томас Рейд – Антикульт глазами ребёнка (страница 1)
Томас Рейд
Антикульт глазами ребёнка
Пролог
Синяя обложка дневника истрепалась по краям. Если провести пальцем по плотной бумаге, можно нащупать вмятины от карандаша — следы тех дней, когда я давила на грифель слишком сильно, пытаясь удержать на листе то, что исчезало из моей жизни.
За окном тянется серый бетонный забор, поверх которого натянута ржавая сетка. Я сижу на узкой кровати, подтянув колени к подбородку, и листаю страницы. Первые листы яркие. Жёлтое солнце, оранжевая крыша нашего дома, зелёная трава, папа с мамой, держащиеся за руки. Мой плюшевый медведь с двумя целыми ушами и глупой, вышитой красными нитками улыбкой.
Дальше цвета меняются. Жёлтый тускнеет, уступая место синему и грязно-серому. Солнце затягивают тучи, нарисованные резкими, нервными штрихами. Дом кренится набок.
Я останавливаюсь на странице, где кривыми печатными буквами выведено одно слово. Пять букв, обведённых чёрным маркером столько раз, что бумага прорвалась насквозь.
С-Е-К-Т-А.
Я до сих пор не знаю, какое оно на ощупь. Но я знаю, что оно делает. Оно работает как невидимый ластик. Сначала оно стирает улыбки соседей. Потом — друзей в школе. Затем оно стирает дверные замки, впуская в прихожую людей в тяжёлых чёрных ботинках. А в конце оно стирает маму и папу.
Взрослые думают, что дети ничего не понимают. Воспитательница с холодными, водянистыми глазами вчера сказала мне: «Твои родители были опасны, Аин. Они состояли в деструктивной организации. Государство тебя спасло». Она говорила это ровным, заученным тоном, словно читала инструкцию к стиральной машине.
Но я помню мамины руки. Я помню, как папа читал мне сказки, смешно меняя голос, чтобы изобразить волка. Разве опасные люди пекут блинчики по воскресеньям? Разве они укрывают тебя одеялом, когда тебе снится кошмар?
Мой медведь лежит рядом на подушке. У него оторвано правое ухо — это случилось в тот день, когда люди в форме тащили меня по лестнице, а я цеплялась за перила. Я смотрю на его кривую мордочку и вспоминаю слова, которые услышала по телевизору в кабинете директора приюта. Там выступал грузный человек с бородой. Он говорил о «защите общества» и «духовной безопасности». Он произносил эти слова так уверенно, что люди в зале кивали.
Они не видели того, что видела я. Они не видели, как папина кровь капает на светлый паркет в коридоре. Они не слышали, как кричала бабушка. Для них мы были просто строчкой в вечерних новостях. Успешной операцией.
Я беру карандаш. Грифель почти сточился, но его хватит. На чистой странице я рисую мост. Он начинается здесь, в серой комнате с запахом хлорки, и уходит в туман. Я не знаю, что на другой стороне. Но я знаю, что должна туда дойти. Я должна понять, кто вложил этот невидимый ластик в руки людей, разрушивших мой дом.
Я закрываю дневник и прячу его под матрас. В коридоре раздаются тяжёлые шаги дежурного. Начинается новый день в месте, где меня «спасли». И я обещаю себе, что однажды расскажу, как всё было на самом деле. Не так, как пишут в газетах. А так, как это чувствует ребёнок, у которого отняли весь мир.
Глава 1. Обычное утро
Ярко-жёлтый карандаш мягко скользит по плотной белой бумаге. Если нажимать чуть сильнее, цвет получается густым, почти горячим, как настоящее солнце, которое сейчас заглядывает в окно моей спальни. Я сижу за письменным столом, поджав под себя одну ногу, и тщательно закрашиваю крышу нарисованного дома. Оранжевый цвет ложится ровными штрихами. Это наш дом. В нём три окна, труба, из которой идёт аккуратный завиток серого дыма, и широкая дверь.
Рядом с альбомом, который я теперь гордо называю своим дневником, сидит мой плюшевый медведь. У него блестящие пуговичные глаза и два совершенно одинаковых, круглых уха. Я специально расчесала ему шерстку на макушке старой зубной щеткой, чтобы он выглядел опрятно.
В комиксе «Дневники Вишенки», который мне подарил папа, главная героиня записывала все свои мысли, наблюдения и догадки, чтобы лучше понимать мир взрослых. Я решила, что мне тоже нужен такой дневник. Мне девять лет, и я уверена, что вокруг происходит много интересного, что требует тщательного документирования.
«Сегодня вторник», — вывожу я синей ручкой под рисунком. Буквы получаются немного прыгающими, но зато очень старательными. «В кухне пахнет блинчиками и корицей. Медведь чувствует себя отлично. Солнце светит в окошко».
Из кухни доносится приглушенный звон посуды и тихие голоса родителей. Это самые безопасные, самые уютные звуки на свете. Я спрыгиваю со стула, беру дневник под мышку, сажаю медведя на плечо и иду на запах.
В кухне светло. Мама стоит у плиты в своём любимом зелёном фартуке, ловко переворачивая румяный блинчик на сковороде. Папа сидит за столом, уже в отглаженной рубашке, и просматривает что-то в телефоне. Его большая рука с длинными пальцами обхватывает белую керамическую кружку с дымящимся кофе. Наша жизнь соткана из таких вот простых, повторяющихся утр. Мы обычная семья. Папа работает инженером, мама преподает музыку в детской студии. Соседи по лестничной клетке всегда здороваются с нами первыми, а тетя Нина со второго этажа часто просит папу помочь ей настроить телевизор, потому что «у Михаила золотые руки».
Я забираюсь на свой стул. Папа отрывает взгляд от экрана и улыбается мне так, что в уголках его глаз собираются добрые морщинки.
— Доброе утро, писательница, — говорит он, кивая на мой альбом. — Что нового в мире?
— Солнце светит, — серьезно отвечаю я, открывая дневник на свежей странице. — И медведь голоден.
— Это мы сейчас исправим, — смеется мама, ставя передо мной тарелку с горячими блинчиками. Она целует меня в макушку, и я чувствую легкий аромат ванили, который всегда исходит от её рук.
По выходным наша жизнь немного отличается от жизни моих одноклассников, но мне это даже нравится. Раз в неделю мы всей семьей посещаем религиозные собрания. Мы надеваем красивую одежду — мама всегда гладит мне лучшее платье — и идем в светлый зал, где собираются наши друзья и единомышленники. Там всегда пахнет чистотой и свежими цветами. Люди вокруг улыбаются, жмут друг другу руки и искренне интересуются, как у кого дела.
На этих встречах мы читаем Библию. Для меня это пока просто большая черная книга с тонкими, шуршащими страницами, но взрослые относятся к ней с огромным уважением. Они обсуждают духовные темы: говорят о вопросах веры, о морали, о том, что такое праведность и грех. Папа часто выступает там, объясняя, как важно быть честным человеком, не обманывать, помогать тем, кто в беде, и любить своих ближних. После таких собраний мы возвращаемся домой, и я всегда чувствую, что родители становятся какими-то особенно спокойными. Они обретают внутренний покой, надежду и чувство целеустремлённости. Это их жизнь, и они сами так захотели. Им очень нравится быть вместе со своими друзьями из общины. Они там радуются и смеются. Мы вообще обычные люди. Прям как наши соседи на улице. Мы любим свой домик. Платим за воду и свет, как все. А вечером можем смотреть кино с вкусняшками или играть в настолки. Иногда я даже злюсь, когда проигрываю!
Я поливаю блинчик клубничным вареньем, старательно выводя красную спираль. На фоне тихо бормочет радиоприемник, стоящий на подоконнике. Обычно там играют легкие утренние песни или рассказывают о погоде. Но сегодня голос диктора звучит иначе. Он металлический, быстрый и какой-то колючий.
Я не вслушиваюсь в слова, потому что пытаюсь ровно отрезать кусочек блинчика, но некоторые фразы сами забираются в уши. Диктор говорит о каких-то «скрытых угрозах», о «религиозных группах», которые якобы «действуют по указке из-за рубежа». Звучат тяжелые, непонятные слова: «экстремизм», «деструктивное влияние», «информационная кампания».
Я замечаю, как мамина рука с лопаткой замирает над сковородой. Капля масла падает на горячий металл с громким шипением, но мама даже не вздрагивает. Она медленно поворачивает голову к радиоприемнику. Папа тоже откладывает телефон. Его лицо, еще секунду назад расслабленное и теплое, вдруг становится напряженным. Челюсть сжимается.
Диктор продолжает чеканить слова, обвиняя какую-то организацию в принадлежности к преступной группировке и работе на иностранные спецслужбы. Он говорит уверенно, словно зачитывает приговор, хотя речь идет о людях, которые просто собираются вместе.
Мама опускает лопатку на столешницу. Её плечи слегка опускаются, а в глазах появляется выражение, которого я раньше никогда не видела. Это не страх. Это глубокая, ранящая обида. Она смотрит на папу, и в тишине кухни, нарушаемой только треском радио, её голос звучит отчаянно и звонко:
— Как кто-то может верить этой грязной лжи? Как это вообще возможно? Мы живём в свободной стране. Наш президент говорит, что все религии равны перед законом, а Конституция гарантирует свободу вероисповедания. Мы такие же граждане, как и все остальные, и имеем право свободно выбирать свои религиозные убеждения и делиться ими.