Томас Майер – Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить (страница 34)

Мастерс мстил и хотел доказать, что его хулители ошибаются насчет Вирджинии Джонсон. После того как медицинский факультет отказался зачислить ее в штат по его просьбе, ставя под сомнение ее квалификацию и готовность участвовать в таком деликатном исследовании, Мастерс настаивал на демонстрации более чем соответствующих способностей Джонсон. Он покажет миру, что она достойна находиться среди его коллег. В новом фонде, свободном от университетского вмешательства, он сперва повысил ее от ассистентки до научного сотрудника, а также стабильно стал поднимать ей зарплату. Некоторые врачи из Университета Вашингтона удивлялись, почему Мастерс, обычно такой придирчивый, так необоснованно продвигает по службе свою бывшую секретаршу. «Это было очень необычно, потому что теперь все называли ее “доктор Джонсон”, хотя у нее не было медицинского диплома, – рассказывал доктор Марвин Кэмел. – Я не думаю, что это было так уж безобидно, поскольку она не возражала и не проясняла ситуацию. Когда ее называли доктором, она не исправляла ошибку». Спустя много лет Джини отрицала, что когда-либо называла себя «доктором Джонсон, хотя такую ошибку довольно часто допускают непосвященные, обращаясь к людям в белых халатах».

Как гордый импресарио, Мастерс представлял Вирджинию равным участником их общих научных изысканий. Он сообщал сомневающимся, что она подала множество оригинальных идей, касающихся не только женских сексуальных реакций, но и терапевтических решений проблем, связанных с близостью. Поначалу ему мало кто верил. Только несколько друзей понимали, что такое динамическое взаимодействие двух исследователей и как именно идеи каждого из них дополняются и дорабатываются партнером. «Она была совсем молодая и зеленая, – вспоминала Пегги Шепли, супруга Итана. – Они многому учились друг у друга. Он признавал все ее заслуги». При этом в профессиональной среде Джонсон не была в себе столь уверена, поскольку любой острый вопрос мог выдать недостаточный уровень подготовки и разоблачить ее. В те моменты, когда она не пыталась самоутвердиться, Джонсон признавалась Мастерсу, что будто прыгает выше головы, что ей не хватает квалификации для такого серьезного дела. Мастерса это не устраивало. Он укреплял ее уверенность в себе, в частном порядке преподавая ей курс по человеческой анатомии, физиологии и медицинской терминологии. В 1965 году они, как обычно, репетировали очередное выступление перед профессиональным сообществом, подбирая ремарки и реплики, которые Джини могла бы вставлять, дополняя его комментарии по ходу презентации. После почти восьми лет совместной работы Джонсон грамотно пользовалась терминологией и обладала достаточным количеством медицинских знаний, чтобы выступать перед аудиторией. «Поскольку она отлично владела языком, ее выступления производили очень хорошее впечатление», – рассказывал доктор Айра Галл, ее близкий друг.

В свою очередь Джонсон подталкивала Мастерса к реализации их амбициозных научных планов с сотнями добровольцев, тысячами протоколов половых актов – и не факт, что без нее эта программа состоялась бы. «Она выступала катализатором, – объяснял Галл. – Именно благодаря ей состоялись эксперименты, которых без нее вообще не было бы. Она мотивировала Билла Мастерса». Что-то было между ними, что делало их вдвоем более эффективными, чем по отдельности. Даже семья Мастерса понимала, сколь велика роль Джонсон в его достижениях. «Она [Джонсон] была человеком большого ума и огромного драйва, – рассказывал сын Мастерса Хоуи. – Не будь она такой умницей, не проявляй такого рвения – они никогда не добились бы того, чего добились». Невероятный скачок – как в «Пигмалионе» – от рядовой секретарши до медицинского научного сотрудника хоть и стал возможным благодаря Мастерсу, мотивации для него изначально хватало и самой Джонсон, сильной женщины, готовой двигать проект к успеху. «У нее тоже хватало колючек – она не была такой уж идеально утонченной Элизой Дулитл, – рассказывал Хоуи о связи своего отца и Джонсон. – Был какой-то мощный фактор, заставлявший все работать, – а потом другой такой же фактор все свел на нет».

Потребность Вирджинии Джонсон в профессиональном равноправии отображала все, что происходило в ее отношениях с Мастерсом. Никто не знал, каким образом секс с ним был навязан ей в качестве рабочей обязанности, потому что Джонсон ни разу не выказала никакого недовольства, даже если оно и было. Постепенно их эпизодические контакты превратились в постоянное сексуальное взаимодействие. Тем не менее секс между ними был в намного большей степени рабочим компромиссом, нежели романтическими взаимоотношениями по зову сердца. Мастерсу как-то удалось обернуть его сомнительное сексуальное доминирование над Джонсон в ее же пользу. Старые друзья замечали, как в Джини что-то меняется – в физических проявлениях настойчивости и самообладания в диалоге с Мастерсом, который все реже вел себя как одинокий профессор и все чаще полагался на нее. Многие считали, что у них роман, что перемены эти начинаются в спальне и что это инициатива Джонсон. «Джини вела себя по-командирски, – рассказывал Майк Фрейман, неизменно восхищавшийся ее силой воли. – Она была довольно крепкой женщиной и постоянно принимала такую позу, в которой выглядела бы сурово. Всегда будто нависала над собеседником. Такую не подвинешь. Она не была тихоней и четко заявляла о своих желаниях».

По мере того как переплетались рабочие и личные отношения, семейное общение Мастерсов и Джонсонов становилось все сложнее. Любезное предложение Либби присмотреть за детьми Джини, пока оба исследователя были в отъезде, сменилось тоном, не предвещавшим ничего хорошего, когда однажды поздно вечером Либби позвонила мужу в гостиничный номер, а трубку взяла Джонсон. Друзья и соседи знали о негласном романе Билла и Джини, но старались избегать щекотливой темы – во всяком случае, в присутствии Либби.

Живущую по соседству мать Торри Фостера возмущало отношение Билла к супруге, которую она по привычке называла Бетти. Как рассказывала Мардж Фостер, когда закончился учебный год, Билл уговорил Бетти уехать с детьми на каникулы, пока он останется дома. Мастерс был равнодушен к тому, что ставит в неловкое положение не только свою жену, но и соседей. «Мы дружили с ними обоими – пока он не начал отправлять Бетти с детьми в Мичиган на все лето, а в доме на этот период поселялась Вирджиния Джонсон, – говорила Мардж. – Меня от него просто воротило». Однажды утром она заметила, как Билл и Джини, оба в махровых халатах, отдыхают на заднем дворе. «Они выносили с собой поднос с едой и завтракали в саду, – вспоминала Мардж. – Я видела их из окна кухни. Она все лето была с Биллом, пока Бетти отсутствовала. Жила в их доме!»

Доди Бродхед и ее муж Джон, который по-прежнему входил в попечительский совет фонда Мастерса, иногда отправлялись в Мичиган вместе с Бетти. Когда осенью обе семьи возвращались к началу учебного года, Доди и Бетти вместе возили детей в школу. «Таким образом у нас было немного времени, чтобы поболтать, а Бетти была та еще болтушка, – вспоминала Доди подругу. – Я искренне любила ее и жалела».

Как-то в разговоре Бетти призналась, что ее муж был в доме не один, пока они отдыхали на севере Мичигана. «Она таким наивным тоном сказала: “Правда здорово, что Джини присмотрела за домом, пока я была в Мичигане?” – вспоминала Доди, удивленная заявлением подруги. – Может, это была маска? Она была из тех милых старомодных леди, которые ходят с поднятым подбородком и знают, куда смотреть не надо. Она была не первая, так делали множество женщин до нее». Дома Доди поделилась переживаниями с мужем, и, хотя он вошел в попечительский совет из соображений личного уважения к Либби, теперь он размышлял, «оставаться ли на этом месте».

Все чаще и чаще Либби Мастерс сталкивалась с обескураживающими свидетельствами неверности супруга. Однажды в школе «Кантри-Дей», престижном учебном заведении, где вместе с будущими губернаторами, сенаторами и титанами бизнеса учились Хоуи Мастерс и сын Джонсон, Скотт, было родительское собрание, на которое Джонсон явилась в вигоневом пальто – мягком, роскошном, сделанном из очень дорогой шерсти.

– Какое потрясающее пальто! – восхитился кто-то из родителей.

– Да, это подарок Билла Мастерса, – царственно ответила Джонсон.

Либби, находившаяся там же, выглядела совершенно удрученной, услышав, что ее муж делает подарки другой женщине. Похоже, Джини о ней даже не подумала.

И если раньше Либби снедало одиночество загородного дома, вызванное постоянным отсутствием мужа, то теперь чувство отчужденности становилось тем сильнее, чем больше она понимала, что муж изменяет ей, ввязавшись в запутанные отношения с Джонсон, которые не так-то просто прекратить.

Впервые за всю жизнь Джонсон зарабатывала достаточно, чтобы обеспечить себе и своим детям безбедное существование. Она получила хороший гонорар за новаторское исследование, в которое Мастерс без колебаний вписал ее имя. Некогда не нужные ей привилегии постепенно стали основой тех физических отношений, от которых она научилась получать удовольствие. «В сексе мы были настоящими спортсменами», – рассказывала она позже своим друзьям. Коллеги мужского пола считали Мастерса продолжателем старой медицинской традиции иметь дома супругу, а на стороне – подружку, в роли которой обычно выступала медсестра или юная помощница. Они занимались сексом не только дома у Джонсон, но также сняли за счет фонда небольшую квартиру для гостей, где, втайне от попечителей, оставались на ночь, если та пустовала.