Томас Майер – Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить (страница 33)
Мастерс провел в Университете Вашингтона двадцать лет и вдруг понял, что больше не может здесь оставаться. С неохотой он отказался от профессорства и высокой должности в отделении, сохранив место только номинально. Он свернул хирургическую практику в больнице и передал своих пациентов доверенному коллеге, акушеру-гинекологу Джону Барлоу Мартину. Он не мог ни сдаться, ни повернуть назад. Хотя Джордж Вашингтон Корнер когда-то говорил, что разумно будет вести исследования именно на базе университета, Мастерсу снова пришлось усвоить тяжелый урок – правда о сексе для многих невыносима, в том числе и в академических кругах, и в сфере искусства врачевания. Мастерс решил, что отныне они с Джонсон будут воевать со скептически настроенным миром самостоятельно.
Глава 16
Вопрос доверия
После ухода из родильного дома Мастерс Джонсон и их немногочисленные сотрудники заняли помещение через дорогу, в здании с белыми колоннами на бульваре Форест-Парк, 4910. Они дали довольно образное название своей клинике – «Исследовательский фонд репродуктивной биологии», – такой же скромной, как и вывеска над ее входом. Мастерс постарался сделать все, чтобы его бесприбыльным фондом управляли только проверенные попечители, преданные лично ему и благодарные за его врачебные услуги. После своего неоднозначного прощания с Университетом Вашингтона, приправленного сплетнями и взаимными обвинениями, Мастерсу были нужны только те люди, которым он мог доверять.
Торри Фостер – что было весьма предсказуемо для такого узкого круга – стал новым юристом фонда, несмотря на нехватку опыта. Он знал Мастерсов еще с детства, с тех пор как жил по соседству с ними в Ладью. До рождения собственных детей супруга Торри наблюдалась у Мастерса как у гинеколога. Учитывая их долгую общую историю, Мастерс никогда не ставил под сомнение верность Фостера или его способность сохранять конфиденциальность. Первым рабочим поручением Фостера была поездка в Вашингтон на встречу с представителями Внутренней налоговой службы, чтобы выяснить, не помешает ли связанная с сексом исследовательская деятельность фонда удовлетворению прошения об освобождении от налогообложения. Для клиники жизненно важным был приток средств от добровольных пожертвований и внешних грантов, особенно с учетом того, что университет больше не предоставлял помещение и не оказывал никакой косвенной поддержки. «Мы были максимально открыты, говоря о предмете наших изысканий, – рассказывал Фостер о встрече в налоговой. – При этом мы не вдавались в методологические подробности – а они и не спрашивали».
Кроме Фостера, в попечительский совет также вошел верный друг Мастерса Итан А. Х. Шепли – младший, сын бывшего ректора Университета Вашингтона. Молодой Итан стал председателем фонда. Как и его отец, он крепко верил в важность исследований Мастерса и Джонсон, а также в то, что им необходима защитная среда без какого-либо интеллектуального давления извне. «Некоторых пригласили в правление просто потому, что в Сент-Луисе дела обстояли непросто, – вспоминала Пегги Шепли, его вдова. – Люди стеснялись признаваться, что имели дело с Мастерсом и Джонсон. А поскольку у семьи Итана была хорошая репутация – не только в академических кругах, но и в обществе в целом, – его присутствие придало предприятию приличия». Некоторые попечители внесли свой интеллектуальный вклад и академический опыт – например, доктор Рэй Вагонер, психиатр из Мичиганского университета, позднее возглавивший Американскую психиатрическую ассоциацию, а также Эмили Мадд, известный семейный психотерапевт, основавшая Совет по браку в Филадельфии. Но большинство попечителей – как комиссар полиции Х. Сэм Прист или руководитель страховой компании Джон Бродхед – согласились участвовать только из чувства долга перед Мастерсом, у которого лечились их жены. «Я дружил с его супругой, Бетти, – объяснял Джон Бродхед, знавший ее много лет, с тех пор как их семьи вместе отдыхали на севере Мичигана. – Билл знал, что ему нужны влиятельные люди, чтобы сексуальный аспект его работы не казался общественности сомнительным». Прежде чем войти в попечительский совет, Бродхед советовался со своей женой Доди о возможных последствиях. «Попечительский совет был очень неоднозначной затеей, и мой муж согласился в нем участвовать просто по своей доброте», – говорила она, неизменно благодарная Мастерсу за то, что вылечил ее от бесплодия и помог зачать ребенка. «Он знал, что Билл Мастерс – выдающийся человек, и что он вторгается в такую сферу, которая считалась неприемлемой в то время и в том социуме. Он хотел убедить всех, что у нас благие намерения». На собраниях члены попечительского совета были крайне спокойны, полагаясь на мнение Мастерса по любым актуальным вопросам. Если Джонсон и выступала, то только чтобы прояснить его утверждения или напомнить о том, о чем он забыл сказать. Попечители, вспоминал Джон Бродхед, «знали, что именно его интересует и о чем он собирается писать». «Но я не вникал ни в какие подробности сильнее, чем следует», – всегда уточнял он.
Помимо атмосферы секретности и риска, вокруг фонда сложилась аура прогрессивности, словно подразумевавшая некую благородную миссию вроде американской космической программы середины 1960-х, обещающей улучшение качества жизни с помощью науки. Но Мастерс очень многое хранил в тайне, например, участие в исследовании проституток – об этом факте Фостер как юрист узнал лишь несколькими годами позже. «Билл был не настолько откровенен перед попечителями, как мог бы, – говорил Фостер. – Вряд ли он собирался спрашивать нас, знаем ли мы о таких вещах. Он просто делал, что делал». Фостер был молод, неопытен и всячески поддерживал друга семьи Билла Мастерса, но при этом упускал из вида многие нюансы происходившего. Он не осознавал, насколько сложными были отношения Билла и Джини, поэтому описывал их сотрудничество исключительно в героических тонах. «В начале работы я просто поверил, что она выполняет исключительно профессиональные функции, и не понимал, что между ними есть интимная близость», – признавался Фостер. На встречах в кругу семьи Либби Мастерс в приватном порядке делилась опасениями насчет своего супруга. Даже мать Фостера, Мардж, разделяла беспокойство подруги. Торри развеивал их страхи, защищая честь и верность Билла.
На одной из вечеринок Либби, взволнованная и тревожная, стала расспрашивать Торри Фостера о работе супруга.
– Неужели ему и правда необходимо задерживаться в клинике допоздна? – спрашивала она Фостера. Либби не могла заставить себя напрямую упомянуть имя Джини Джонсон. Ее беспокоило, что муж с позором ушел из университетской клиники и закрыл свою прибыльную практику. – Мне не по себе от всего этого секса, – жаловалась Либби.
Они беседовали, и Либби спрашивала, не рискует ли муж своей врачебной карьерой, несмело намекая также и на опасность для их брака.
Со всей серьезностью Торри заверил Либби, что ее опасения беспочвенны. Он подчеркнул, что Биллу можно доверять.
– Они заняты честным и достойным делом, – объяснил ей Фостер. – То, что делает Билл, – законно и крайне важно. Я совершенно убежден, что вам абсолютно не о чем волноваться.
Казалось, Либби удовлетворил ответ Фостера. А может быть, она просто достаточно понимала и решила больше не докучать вопросами бывшему соседу, который восхищался Биллом как специалистом и не мог воспринимать его непредвзято. Как показало время, прочие члены совета Билла и Торри знали намного меньше о личных взаимоотношениях внутри клиники, чем Либби. «Если честно, я был слишком наивен, чтобы осознавать, что происходит, – соглашался Фостер спустя десятилетия. – Либби переживала и за работу Билла, и за то, куда она его ведет, – особенно вместе с Джини. И оказалось, что предчувствие ее не подвело».
Каждое утро на рассвете Билл Мастерс совершал пробежку вдоль залитых росой газонов и пустых улиц Ладью, а потом принимал душ и отправлялся на весь день на работу. Его голубые, с оттенком стали, глаза, его строгий облик воплощали ту самую внутреннюю дисциплину, без которой он не мог еще со времен занятий футболом во время учебы в Гамильтон-колледже. «У Мастерса жесткий, пронизывающий насквозь, как рентгеновские лучи, взгляд, который на корню пресекает легкомыслие и требует абсолютной честности», – писали впоследствии в Atlantic. После своего неофициального ухода с медицинского факультета Мастерс начал работать в клинике с удвоенной силой, словно пытаясь доказать, что он ни за что не проиграет, когда речь идет о главной ставке в его жизни. «Для достижения своих целей он был готов пойти на что угодно – буквально на все, – объясняла Джонсон. – Ему нужна была победа».
Когда самые престижные профильные журналы отказались печатать доклады о его сексологическом исследовании, Мастерс все равно продолжал искать понимания. Он отправлял в редакции статью за статьей, пока не нашел маленькое периодическое издание – «Западный журнал хирургии, акушерства и гинекологии», – который согласился его напечатать. Пренебрежение наиболее именитых коллег буквально вывело Мастерса из себя. Он проклинал и их слепоту, и их резкое отрицание его научных открытий, которые, как он полагал, наверняка принесли бы ему Нобелевскую премию по медицине. «Это был действительно серьезный удар, – писал он годами позже, все еще уязвленный. – Отказ от наших исследовательских материалов был не просто актом цензуры – это были преднамеренные нападки и на меня лично». «Западный журнал» не рецензировался, его никто особо не читал за пределами родного Портленда, штат Орегон, но в глазах Мастерса его главный редактор, доктор Роберт Резерфорд, был настоящим героем, который «любезно предложил» издать доклад об исследовании. Так же Мастерс отказался принять отрицательный ответ коллег на ежегодном собрании американских акушеров-гинекологов. В начале 1960-х на Чикагском конгрессе Мастерсу было сказано, что он не сможет поделиться научными открытиями со старшими коллегами. Он вспоминал, как его пропесочили: «Мне запретили обсуждать содержание нашего сексологического исследования во время основной программы мероприятий». Тогда Мастерс арендовал небольшой зал в гостинице, чтобы устроить там импровизированную презентацию в часы, когда не идет официальная программа. «Мастерса отвергла его собственная научная среда, несмотря на все его ранее опубликованные революционные труды как в акушерстве, так и в хирургии, – вспоминала Джонсон. – Никто не хотел ассоциироваться с сексом». Сандра Шерман, присутствовавшая на собрании вместе с мужем, была поражена реакцией профессуры. «От них шарахались так, словно у них была какая-то дурная болезнь, – вспоминала она. – И я все думала – боже мой, что с этими людьми не так? Это же важнейшая часть жизни, и как здорово, что они [Мастерс и Джонсон] могут об этом говорить и помогать».