Томас Майер – Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить (страница 32)

Когда в конференц-зале зажегся свет, началось недовольное перешептывание. Резкое осуждение представленного Мастерсом фильма вскоре дошло и до Уилларда Аллена. «Этот фильм поставил на уши все отделение, – вспоминал доктор Альфред Шерман. – Именно тогда у Мастерса и начались неприятности». Аллен, заведующий отделением, способствовал Мастерсу в проведении исследования, давая ему практически не ограниченную надзором академическую свободу. Но суровая реальность, показанная в фильме, поразила даже Аллена. «Поговаривали, что Аллен был весьма шокирован», – рассказывал доктор Теодор Мерримс, очередной коллега. Презентация Мастерса со всеми своими непристойными подробностями буквально развязала руки критикам, которые кое-что слышали, но были не в курсе фактов. «Несмотря на то что работа принесла известность Мастерсу, это были совсем не те академические изыскания, которые интересовали профессоров анатомии и биохимии, – говорил о реакции других врачей еще один коллега, доктор Роберт Гоэль. – Мы предполагали, что его сексологическое исследование включает в себя довольно странные вещи – что он изучает людей во время секса, измеряя их кровяное давление и прочие показатели, но нас никогда не посвящали в детали. Мастерс взялся за дело, и никто не остановил его».

Раздраженные и готовые к обороне сотрудники факультета также понимали, что Мастерс обнаружил огромную брешь в их медицинской подготовке. Стало понятно, насколько врачи не готовы отвечать на фундаментальные вопросы и как мало так называемые женские доктора на самом деле знают о женщинах. Многим было удобнее сохранять эту пропасть между пациентом и доктором. «Я был более-менее в безопасности, когда поднялся весь этот шум, – мы все были несколько озадачены происходящим», – вспоминал доктор Роберт Берштейн, тогда еще младший сотрудник факультета, считавший Мастерса безрассудным человеком. Как и в случае со старыми преподавателями, исследование показало, что он тоже уделяет недостаточно внимания сексуальному быту своих пациентов. «Мне почти не приходилось иметь дела с сексом, – объяснял он. – Чаще всего моей пациенткой была молодая женщина, беременная или планирующая беременность, и ее что-нибудь беспокоило. И вот ты садишься рядом с ней и выслушиваешь жалобы. Слушаешь, киваешь, даешь ей рекомендации и легкое успокоительное. В старые времена можно было даже ее обнять и сказать: “Все будет хорошо”. Вы не представляете, что делали такие объятия». Такой подход доброго сельского доктора, удобный и выгодный для имиджа врача мужского пола, объявлялся теперь, согласно исследованию Мастерса и Джонсон, непригодным. Врачи больше не могли прикрывать свое невежество маской сочувствия. Поддавшись ярости, значительная доля студентов-медиков – от 20 до 25 процентов, по более поздним оценкам Мастерса, – выступила с возражением против целесообразности такого исследования, и к ним присоединились трое старших сотрудников факультета.

Когда Мастерс наконец обсудил реакцию общественности с Алленом, его старый друг велел ему не волноваться. «Билл, они просто ворчат, но ни одной жалобы пока не написали», – уверял Аллен, за которым стоял ректор Итан Шепли. Он показал Мастерсу правила университета. «Вот здесь, мелким шрифтом, – объяснил Аллен, – указано, что до руководства факультета обязательно доводить только то, что представлено в письменной форме». Мастерс восхищался тем, как его старый товарищ «изящно исполняет обязанности декана», пытаясь снизить накал. Но в то время как Аллен не принимал никаких срочных и прямых решений, противостояние между медиками университета и Мастерсом и Джонсон только начиналось. Мастерс предполагал, что открытая презентация поможет опровергнуть «необоснованные слухи» об исследовании, но его план с треском провалился, приведя к появлению новых слухов – в том числе и неутихающих сплетен, будто той показанной в фильме обнаженной женщиной, чья голова не попала в кадр, была Джини Джонсон.

«Мы узнали ее по ногтям, – рассказывал Фридрих, вспоминая, что они с коллегами были уверены, что опознали маникюр Джонсон. – Сам лак, цвет лака, которым она пользовалась, – да и форма пальцев. Мы достаточно часто видели ее пальцы и легко их узнали. И мы сказали – глядите, это Джини, Джини Джонсон! Все согласились, что это она». Даже такие друзья, как Майк Фрейман, считали ее загадочной женщиной. А когда фильм закончился, Фрейман подошел к Джини, чтобы кое-что шепнуть. «Я сказал: Джини, кажется, это была ты, – вспоминал Фрейман. – А она так улыбнулась, словно я ее осчастливил своими словами».

Несколько человек, участвовавших в производстве фильма, включая фотографа Крамера Льюиса и саму Джини, отрицали, что она когда-либо выступала в качестве анонимной модели. «В фильме показаны только добровольные участники, – настаивала Джонсон. – Господи, я вообще занималась только подключением аппаратуры. Я выполняла функции технического ассистента. Никаким образом я никогда не участвовала ни в демонстрациях, ни в подобных практиках». Но смешки и обсуждения ее возможного участия очень хорошо отображали нарастающее сопротивление медицинского персонала проекту Мастерса. В клинике сгущалась атмосфера секретности. Льюис, техник из отдела иллюстраций медицинского отделения, и профессор физиологии Уильям Слейтер, который отслеживал показатели дыхания пациентов и другие функции, не привлекая к себе внимания, сидели за мониторами, всматриваясь в экраны оборудования, а не в лица тех, кто был перед ними. Слейтеру, суровому типу с густыми бровями, казалось, было не особо комфортно на этой работе, поскольку Льюис сказал, что «некоторые из участников могут быть проститутками». Тем не менее и Льюис, и Слейтер были профессионалами, тщательно выполнявшими указание Мастерса ни с кем не обсуждать эту работу. Мастерс нравился им и как врач, и как друг, так что они спокойно приезжали на секретные ночные задания в больницу, чтобы получить несколько лишних долларов. Льюис раз за разом старался доработать аппаратуру, чтобы улучшить качество интравагинальных снимков, пока расплывчатые картинки не стали кристально четкими. Он следил, чтобы Eastman Kodak проявляли пленки в атмосфере строжайшей секретности, будто бы в лаборатории шло копирование «Манхэттенского проекта». Хулители Мастерса в отделе знали, что Льюис мог бы стать потенциальным источником обвинительных подробностей, если бы согласился быть информатором и выдать своих коллег. «Ко мне подходили врачи и требовали рассказать им обо всем, что я видел, – а я отказывался, – рассказывал Льюис. – Я считал невозможным делиться частной информацией, просто работал и все». Мастерс и Джонсон столкнулись с рядом смешных, но при этом тревожных попыток со стороны разузнать побольше об их деятельности. Однажды вечером Джини возвращалась из больничного кафетерия с едой и напитками и вызвала лифт. Когда двери лифта открылись на этаже клиники, она увидела врача, одного из самых буйных критиков их работы, который стоял, прижимая к стенке стетоскоп, в надежде услышать, что происходит в клинике.

– Здравствуйте, доктор! – приторным голосом саркастично воскликнула Джини.

Доктор, один в пустом темном коридоре, скукожился при виде ее веселой широкой улыбки. Мимо бродили врачи из других отделений больницы, пытаясь – видимо, из вуайеристских побуждений – подсмотреть, что же там происходит. Был еще более зловещий и угрожающий эпизод, когда Мастерс и Джонсон получили по почте несколько больших фото занавешенных окон их клиники, сделанных, предположительно, из помещения напротив родильного дома. Как позже говорил Мастерс, «удивительно, как далеко люди могли зайти, чтобы выяснить, что у нас творилось».

Мастерс убедил медицинскую школу Университета Вашингтона включить в образовательную программу курс по сексуальности человека, и это был один из первых вузов в стране с такой практикой. Но далеко не все оценили важность изучения секса для помощи пациентам, страдающим от серьезных проблем. Несмотря на заверения Уилларда Аллена, враждебность к исследованию Мастерса и Джонсон в последующие несколько месяцев только возросла – и не только в контексте целесообразности или врачебной репутации, но и касаемо оплаты работы и продвижения Джини Джонсон.

С самого начала университет не давал прямого финансирования – ни на поздние сессии в нерабочее время, ни на скромное вознаграждение добровольцам, ни на зарплату Льюису, Слейтеру и особенно Джонсон. По особой договоренности с Алленом, Мастерс перенаправил свои гонорары за услуги акушера-гинеколога, а также лечение бесплодия еще в самом начале работы, и именно эти деньги использовал на финансирование своего исследования. Как правило, любой доход, получаемый за медицинские услуги штатными преподавателями, считался собственностью медицинской школы и не мог использоваться докторами на собственные проекты. Поскольку затея Мастерса вызывала все больше возмущения на факультете, университет решил отменить это особое соглашение – предположительно, с согласия Аллена. Хотя Мастерс получал кое-какие гранты на свои исследования по физиологии, он понимал, что дальнейший доход клиники будет напрямую зависеть от платежей пациентов по консультациям, связанным с их сексуальными проблемами. Также руководство отделения не желало, чтобы Мастерс уделял все свое время работе с сексом в ущерб прочим обязанностям вроде хирургии и преподавания. Его нечеловеческая преданность работе не восполняла эти пробелы. Вызывало вопросы и присутствие Джини. Перед публикацией их долгосрочной работы по изучению человеческой сексуальности Билл понимал, что Джини нужны какие-то академические подтверждения ее научной состоятельности, чтобы подчеркнуть важность ее роли в исследовании. По ее словам, каждый раз, когда она пыталась начать учебу и записывалась на курс, Мастерс нагружал ее работой еще сильнее – будто мало было того, что она мать-одиночка с двумя детьми. Ни на какие ходатайства Мастерса факультет не реагировал. Там и слышать не хотели ни о каком возможном зачислении Джонсон даже на самую захудалую специальность. Сама идея вызывала у всех издевательский смех, снова и снова заставляя всплывать слухи о том, что это ее обнаженный торс был показан в фильме. В конце концов заступники Мастерса подвинули его, чтобы дать дорогу более молодым людям, не испытывающим особой приязни к его работе. «Руководство больницы хотело просто избавиться и от Мастерса, и от его непристойных фотографий, очень нервирующих администрацию», – вспоминал Марвин Гроди, бывший коллега и соавтор Билла.