Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 36)
Но внезапно меня вырвали из мира грез. Кто-то подошел ко мне сзади и закрыл глаза ладонями. Я беспомощно ждал, пока злоумышленники начнут обшаривать мои карманы. Однако нападавший лишь рассмеялся. Вряд ли он хочет подразнить меня, подумал я. В лагере я никого не знал, а короткие, похожие на сардельки пальцы, прижатые к моим щекам, не предвещали ничего хорошего. Нападавший отнял руки и похлопал меня по плечу. Я повернулся и увидел коренастого русского парня, за спиной которого стояли еще трое других ребят, с которыми мы когда-то толкали грузовик.
– Ты что, забыл меня? – воскликнул он и обнял меня, как старуха-мать могла бы обнять сына, которого не видела много лет. – Это же я, Ванька, Ванька из школы каменщиков!
Я вспомнил. Это же был один из тех Ванек, молчаливых ребят, которых увезли еще год назад. Мы оба здорово изменились. Теперь мы были старыми друзьями, ветеранами. Нам так много хотелось друг другу рассказать, но грузовик должен был двигаться дальше. Я присоединился и начал толкать вместе с ними.
– Они тоже идут, – запинаясь, сказал Ванька на смеси русского и ломаного немецкого, указав в сторону, откуда доносился грохот орудий. – Это наши. Ты, я, товарищи.
Глава 16
Эвакуация
Эвакуация вновь настигла нас. Это случилось в конце января 1945 года. Нам выдали крошечный паек из хлеба и маргарина, отвели на станцию и погрузили в холодные, но уже знакомые открытые вагоны.
Через несколько минут под тихий стук колес мы тронулись с места и оставили пригород Бреслау позади. Казалось, что грохот артиллерии следует за нами по пятам. Порой он звучал даже громче, чем в Гросс-Розене, а вдоль железнодорожных путей окапывались солдаты.
Ночью, когда безжалостный холод и ветер пронзили наши исхудалые, плохо одетые тела, я проснулся с непреодолимым желанием облегчиться. Осторожно ступая по вагону между соседей, которые спали, свернувшись калачиком, я перелез через край вагона на буфер, балансируя спустил штаны и согнул ноги в коленях. Следующее, что я помню, было то, как оказался в чужом вагоне, где никто и знать меня не хотел. Я не смог найти ни своего места, ни своего одеяла. Я бродил между людьми, похлопывая по укутанным телам, и выискивая хоть кого-нибудь знакомого. Они шептали друг другу, что я спятил, иногда умудрялись пинать меня:
– Проваливай, осел полоумный.
Наконец я нашел себе место, втиснувшись между более-менее спокойными незнакомцами, и уснул.
На рассвете мы добрались до Лейпцига. Он сильно пострадал от бомбежек, но жизнь в нем теплилась.
Из подвалов и развалин вылезали дети с бидонами и корзинками. Они спешили встать в очередь за хлебом и водой.
Поезд прибыл на вокзал. На станции, чудом уцелевшей во время авианалетов, царило такое оживление, какого она не видела в мирное время, когда начинался сезон летних отпусков. В буфетах и газетных киосках торговля шла полным ходом. На платформе толпились хорошо одетые и здоровые на вид граждане Германии. Люди в униформе или с нарукавными повязками со свастикой расхаживали с важным видом. Они казались счастливыми, вид изможденных узников в лохмотьях был для них привычным.
Лишь немногие, завидев нас, начали перешептываться с рядом стоящими людьми, большинство попросту не обращало на нас никакого внимания. Кое-кто из узников-немцев захотел рассказать зевакам, кто мы такие, но мы гордо решили, что оно того не стоит.
Маленькая девочка с косичками в хорошо отглаженной черной юбочке, из-под которой выглядывала пара проворных ножек, в сопровождении матери подбежала к нашему поезду.
– Мамочка, смотри, сколько тут лиц, – кричала она, показывая на наш вагон. – Это ребенок. А вот еще один.
Мы, подростки, ощутили гордость. Хоть взрослые и пытались дать понять, что нас не существует, но ведь еще оставались и дети. Запомнит ли нас эта малышка?..
Напротив нашего вагона стоял современный санитарный поезд, хорошо укомплектованный медицинскими сокровищами со всей Европы. Его встречали медсестры Красного Креста с цветами в руках. Мы кричали им, просили дать нам воды, чтобы напоить больных узников. Но и они сделали вид, что не замечают нас.
Мы медленно покатились к запасному пути, который находился в нескольких километрах от города. Там тоже стоял санитарный поезд, но на этот раз мы оказались к нему совсем близко, едва ли между нами было больше 3 метров. Из вагона, где располагалась кухня, доносились головокружительные ароматы. Мы видели кастрюли и сковородки, роскошные купе, белые мягкие кровати.
По гравию, хромая, шел солдат с забинтованной ногой. Вскоре появились и другие. Они спрашивали, почему такие честные с виду люди носят тюремные робы. Мы рассказали им свою историю, и для них она стала открытием.
– На фронте мы почти ничего не знали о том, что происходит здесь, в Германии, – сказал один из них.
– Значит, вот за это все мы и воевали, – пробормотал другой.
Наш поезд двинулся. Солдаты разбрелись по купе. Они что-то бросили из окна, и это что-то упало в наш вагон. Конфеты, леденцы, обернутые в целлофан!
Мы приехали в Веймар, на восточный конец главной товарной станции. Поняли, что нам вновь придется ждать. Паровоз отцепили, и многие охранники куда-то ушли.
Я огляделся. С одной стороны простиралось поле железнодорожных путей, а с другой пролегала дорога. Вдоль дороги росли сады, а прямо напротив нашего вагона находился инженерный колледж.
Сквозь большое окно я разглядел студентов, ребят, которым было лет по восемнадцать, в костюмах и при галстуках, сидящих перед доской, исписанной мелом. Прозвенел звонок, они вскочили со своих мест и побежали вниз по лестнице, разворачивая свои бутерброды, смеясь и что-то выкрикивая. Они жили в своем собственном мире, во вселенной правил, книг, традиций, регулярного питания и спокойного сна. И это в то самое время, как мальчишки куда младше их погибают на фронте и в концентрационных лагерях.
Тут взвыла сирена воздушной тревоги. Построившись по классам, они организованно прошли в свои убежища. С запада в вышине показались ряды маленьких серебристых крестов, от которых по голубому небу тянулись длинные белые следы. Бомбардировщики союзников. Самолет-разведчик летел низко и очертил над нами круг из тумана. Я огляделся по сторонам. Наступила тишина. Поезд стоял на месте, а люди прятались. Бомбардировщики вдалеке начали пикировать. Грохот взрывов заглушал сильный ветер, но над предместьем города взметнулись ввысь темные тучи, прорезанные летящими обломками зданий. В небе показались новые белые полосы, но на этот раз они тянулись в сторону вокзала.
Взрывы я ощущал всем телом. В складские сараи попала бомба, и они разлетелись в щепки. Охрана попряталась. Узники открыли двери вагонов и, в поисках убежища, кинулись кто куда. Одни бежали через рельсы в сторону города, другие забрались под поезд. Один я остался в вагоне.
Я принял решение. Не стоит никуда бежать ради того, чтобы тебя раздавил поезд, сошедший с рельсов, или вместе с нацистами завалило обломками зданий. Я схватил три металлические миски, оставленные моими товарищами по несчастью, вложил их одну в другую, надел на голову и свернулся калачиком в углу вагона. Должно быть, импровизированный красный шлем со стороны выглядел странно, но рядом не было никого, кто бы мог посмеяться. Снаряды разрывались рядом с вагоном. Невообразимая какофония оглушала и вселяла в меня ужас. Повсюду градом сыпались смертоносные обломки, осколки и металл.
Когда бомбардировщики улетели, я осторожно стряхнул с себя пыль и выглянул из вагона. Узники обчищали поезд с репой, стоявший на соседних путях. Медленно, по одному, из укрытий вылезли наши доблестные охранники. Они выстрелили в тех, кто потрошил запасы репы, демонстрируя тем самым свою бдительность. Судя по всему, во время бомбежки они успели выпить рома. Узники побежали обратно к вагонам. Места стало больше: некоторым удалось сбежать, а кто-то погиб.
С наступлением темноты поезд потащил по одиноким путям маленький паровоз.
Стоны раненых и умирающих не давали мне уснуть, поэтому я стоял в углу вагона и высматривал любые изменения в ландшафте. Дым от локомотива нависал над поездом и дул мне в лицо. Он был черным и вонючим, но теплым. Менее чем через час мы приехали на конечную остановку нашего путешествия. Те из нас, у кого еще остались силы, попрыгали из вагонов, а потом принялись помогать остальным, едва державшимся за жизнь, которых было очень много.
На платформе нас ждали люди в синей униформе, черных беретах и начищенных сапогах, похожие на пожарных. Они приказали нам построиться в шеренги по пять человек и куда-то повели. При свете фонаря я еще раз взглянул на наших новых надзирателей. Надпись на нарукавной повязке гласила:
Перед ними мы разглядели бесконечный двойной ряд ламп и знакомую паутину колючей проволоки под напряжением. Мы прошли здания, в которых, по-видимому, размещалась администрация лагеря. Перед одним из них стояла пушка, пускай и старомодный, но все же монстр.
Мы дошли до лагеря. Как и в Гросс-Розене вход представлял собой ворота, над которыми возвышалась сторожевая башня. В обе стороны расходились крылья, где располагались помещения для охранников, канцелярии и тюремные камеры. Еще там была большая площадь для перекличек.