Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 35)
Стоило указать кому-нибудь на непотребное поведение, как он тут же оправдывался:
– Лагерь есть лагерь. Хочешь выжить, делай, что должен, без оглядки на других. Нужно быть безжалостным.
Мы, подростки, встречали обидчиков и пострашнее. Мы не падали духом, ибо не защищали прошлое, а, как я уже говорил, горели желанием смотреть в будущее.
Лагерная кухня не была рассчитана на то, чтобы кормить 80 000 новоприбывших. Поэтому отныне питание ограничивалось 300 граммами хлеба и ложкой варенья. Три раза в неделю нам выдавали по пол-литра едва теплой воды со вкусом супа, главным ингредиентом которого, похоже, была соль.
Раздобыть эту жалкую порцию было непросто, поскольку обычно суп приносили ночью без предупреждения. Как только блоковый получал из круглосуточно работавшей кухни сигнал о том, что суп для нас готов, он тут же принимался искать добровольцев, которые согласятся его принести.
Поначалу, чтобы заработать дополнительные 250 мл супа, люди вызывались помочь, но вскоре перспектива тащиться с тяжелыми чанами по заледеневшему лагерю, потеряла свою привлекательность. Ради нее не стоило отказываться от сна и рисковать здоровьем. Уж лучше было подождать, когда тебя выберет блоковый, а потом бегать от него по всему бараку и выслушивать крики, что кухня прекратит поставлять нам еду, если мы не заберем этот суп.
Как-то ночью мне не удалось увернуться, и блоковый послал меня. Неужели это и вправду так ужасно, как рассказывают? Я не доверял слухам.
Двенадцать человек взяли рейки для переноски, U-образные подставки под чаны и сонно поплелись по спящему лагерю. Дороги не было, вместо нее по снегу петляла извилистая тропинка, скользкая и бугристая. Слева перед крематорием лежала гора оледеневших голых тел. Мы отвели взгляд и всю дорогу смотрели под ноги, чтобы не поскользнуться.
У ворот главного лагеря, куда мы и направлялись, уже столпились 300 человек, пришедших до нас. Сверху на нетерпеливую и голодную толпу, окруженную забором из колючей проволоки, смотрели слепящие прожектора. Еще больше их светило с центральной башни, которая возвышалась из-за главных ворот. Всего восемь больших прожекторов висели на ней, словно гигантское жемчужное ожерелье, утопающее в неземном блеске.
В 2:30, спустя час ожидания, толпа очнулась, поднялся крик – принесли чаны с супом.
Люди по очереди называли номера блоков, которым повезло. Остальные обезумели и не могли спокойно смотреть, как кто-то уносит еду. Словно гиены, они набросились на открытые чаны с супом. Одни пытались окунуть в них шапки, другие – просунуть в чан голову. Повсюду раздавались пронзительные вопли, яростные и истеричные.
Наконец-то позвали представителей сорокового блока. Но стоило нам протиснуться к воротам и дымящимся чанам, как появилась вторая команда из блока № 40. Это было явное жульничество, но пока работники кухни разобрались, что к чему, прошло еще полчаса.
Наш бесценный суп мы в конце концов забрали: два человека подняли по чану, и мы направились в блок. Впереди шел крепкий украинец и грозил всем потенциальным грабителям металлической рейкой.
Медленно и осторожно, стараясь не пролить себе на ноги горячий суп, мы карабкались по темному и коварному склону холма. То и дело нас охватывала настоящая паника. Казалось, что донести чан мне будет не под силу. Колени дрожали, но выбора не было. Я превратился в раба, который может жить только до тех пор, пока может работать.
В конце концов мы вернулись. Блоковый разозлился, потому что по дороге мы расплескали очень много супа. Не переставая кричать, он развернулся к спящим узникам и поднял их на ужин.
Как новоприбывшие заключенные блока № 40, мы не работали. Полдня простояли по стойке смирно на бессмысленных перекличках. Все остальное время я бродил по лагерю в беспокойных поисках доброжелательного собеседника.
Многие заключенные попросту не привыкли к постоянному запугиванию, которое практиковали в концентрационных лагерях. Им не приходилось видеть массовые казни. То были узники рабочих лагерей. Условия там могли быть еще хуже, чем в Освенциме, но окружение состояло из гражданских людей. С ними рядом не отбывали наказание уголовники или рецидивисты, и распределение на отряды производилось по национальному признаку. Как результат, их взгляды на жизнь резко отличались от наших. Они жили и мыслили, как замкнутые, неуравновешенные люди, либо безнадежно потерянные, либо вызывающе эгоцентричные.
Я видел несколько подростков, но никого из них не знал лично. Говорить со взрослыми было бесполезно, потому что очень быстро все сводилось к сообщениям о том, как им тяжело. Трагедия утраты близких людей следовала за ними по пятам, словно огромная тень, не заметить которую было невозможно. Всякий раз, стоило мне только заикнуться о будущем, они смотрели на меня с ужасом.
Заключенные, которые жили в лагерях уже не первый год, были другими. Среди них было много социалистов и коммунистов, и их вера в лучшее была словно солнцем, заслонить которое не могло никакое облако. Я был знаком с ними, они частенько помогали мне и не давали угаснуть надежде. Теперь, когда их солнце поднималось над горизонтом, у них было много причин поддерживать молодых. Я это понимал и пытался разыскать их в лагере. Но где же они? Пропали. Должно быть, их отправили в «какое-нибудь другое место», то есть убили.
Найти развлечение в этой толпе я не смог, поэтому принялся запоминать детали лагерного пейзажа, а раз и поговорить было не с кем, я стал внимательно прислушиваться к грохоту артиллерии. Она явно приближалась, и мы даже начали просыпаться по ночам. Прошел слух, что нас снова эвакуируют, но жизнь в Гросс-Розене шла своим чередом.
Рабочие бригады все еще заставляли со всех ног бежать на постройку новых бараков. По крутому склону холма все еще понимались тележки, нагруженные стройматериалами. У одного из бараков стояла быстро вращающаяся бетономешалка. Пол уже был уложен. Пятеро голых по пояс рабочих, остывающих на зимнем ветру, лихорадочно разгребали кучу цементного раствора. Другая группа в глубине помещения громко стучала мастерками и криком призывала изможденных толкателей тачки поторопиться. У входа стоял бдительный капо, левой рукой он показывал своим рабам, что им не плохо бы поторопиться, а в правой держал черный хлыст.
Кругом простирались километры безжизненной, припорошенной снегом колючей проволоки, по которой было пущено смертоносное электричество, а на небольшом расстоянии тянулось ограждение пониже. За ним угрожающе расхаживали охранники в серых шинелях с винтовками, по одному на каждые пятьдесят метров снежной пустыни. Вот и весь пейзаж.
Одиннадцатью годами ранее один узник сочинил о подобных местах ту самую песню – «Болотные солдаты». Теперь эта трогательная, сентиментальная мелодия стала гимном концентрационных лагерей и вселяла в нас надежду. Окидывая взглядом бесконечные ряды заграждения, я почти безотчетно напевал:
Каменистые холмы лагеря, в сочетании с моим юношеским желанием их исследовать, сделали свое черное дело. Левый ботинок, верный товарищ, с которым мы прошли тысячи километров, развалился. Подошва оторвалась и упрямо не хотела возвращаться на место. Я пытался пришить ее обрывками ниток при помощи ржавых осколков железа и загнутых остатков гвоздей. Но все было тщетно – ботинок умер. К левой ноге прицепилось грязное серое чудовище, которое уставилось на меня, словно крокодил с раскрытой пастью.
Эвакуация, которой мы так долго страшились, могла начаться в любой момент. Меня одолели отчаяние и ярость. Все на свете виделось мне отвратительным и мерзким. Создалось впечатление, что мир хотел быть наказанным за свое собственное зло.
Я рылся замерзшими пальцами в кучах мусора, надеясь отыскать что-то похожее на ботинок. Но не я один обшаривал свалку. Поломанные ложки, протекающие миски для супа, обрывки мешков с цементом, обломки ручек от лопат – все это могло пригодиться отчаявшимся узникам лагеря. Если повезет, можно даже было найти изодранные остатки одежды, которую сняли с трупов. Наконец вечером я откопал то, что искал: овальный предмет, расплющенный упавшим на него тяжелым камнем, который застыл вместе с ботинком под коркой грязи. Но не успел я как следует рассмотреть его, как раздался крик:
– Das gehoert mir![84]
Заключенный, который распластался на другом конце мусорной кучи, пополз в мою сторону. Он швырнул в меня камнем, а через несколько мгновений укусил за запястье. Его острые зубы впились в мою тонкую кожу. То были зубы безумца, зверя в человеческом обличье, который искал добычу. Карманы его куртки были набиты всяким хламом, от палок до проволоки и бумаги.
До войны он вполне мог преподавать в университете, но теперь превратился в создание, которое не задумываясь прикончит меня во сне за кусок хлеба. Я ударил его, пнул в живот. Побежденный зверь откатился назад. Ботинок достался мне.
Через несколько дней после истории с ботинком я шел вдоль рельсовых путей для вагонеток, по которым теперь толкали грузовики с песком.
Грузовики проезжали точно по расписанию с интервалом в пять минут – хоть часы сверяй. Я мог часами наблюдать за этим действом. Оно навевало воспоминания о доме, железнодорожных путях и угольных шахтах.