Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 33)
Я отвел взгляд от несчастных убитых. Стараясь ни о чем не думать, я брел по дороге, пошатываясь в страшном оцепенении. Теперь для меня и для всех нас важно было только дойти до конца.
На рассвете мы добрались до перекрестка. Впереди раскинулись холмы, а слева виднелась деревня. Справа тянулись заснеженные поля, усеянные спящими на корточках узниками. Мне было сказано идти к ним, и, растянувшись на вытоптанном снегу, я тут же уснул.
Вскоре меня разбудили громкие крики. На мотоцикле, высоко подняв колени, сидел посыльный и, одной рукой держась за руль, а другой активно жестикулируя, спорил с какими-то офицерами. По виду это был боец вермахта. Он примчался прямиком с фронта, чтобы предупредить нас о советских самолетах-разведчиках.
Услышав об этом, офицеры прокричали охранникам приказы, и те загнали нас на близлежащие фермы. Я протиснулся в теплый сарай, где уже толпились мужчины из лагеря. Еще до того, как они заметили мое вторжение, я забрался на стог сена и крепко уснул. Кто-то похлопал меня по плечу.
– Проснись, парень, старуха с фермы только что пригласила наших к столу. Лучше постой с нами на случай, если она пригласит еще кого-нибудь.
Польские крестьяне, думал я, куда более смелые, чем мы думали. Когда мы проходили мимо деревень, пожилые женщины даже по ночам стояли на обочине и угощали нас молоком. Охранники били их из зависти, что сами они не удостоились такой милости, но это не останавливало отважных женщин. Однако в тот момент мне было все равно: еда – не еда, доброта – не доброта, я просто хотел спать.
Не прошло и четырех часов, как нас опять собрали на дороге. Не желая обременять себя предметами, которые все равно не спасли бы мне жизнь, я оставил одеяла на ферме. Из всей провизии, которой должно было хватить на неделю, осталась только буханка ржаного хлеба. Я взял ее подмышку, потому что пальцы в конец онемели от холода.
Колонна окончательно распалась. Вместо нее по проселочной дороге брели отдельные группы: одни шли быстро, другие медленно. Если охранник попадался порядочный, то он разрешал отстающим примкнуть к группе, которая шла следом. Но чаще всего отставшие превращались в безмолвные бугры на обочине дороги. Все старались идти рядом с «хорошими» охранниками. Если солдат и правда был хорошим, то он периодически выкрикивал:
– Вперед. Осталось всего несколько километров, теперь уже глупо сдаваться. Я тоже устал, но мы должны пройти весь путь до конца.
Но таких было мало. Большинство эсэсовцев, несмотря на частые привалы и все то количество еды, которое у них при себе было, вовсю жалели себя любимых. Похоже, жалость к себе в Германии превратилась в добродетель. Но что еще хуже, они заставляли нас нести их рюкзаки.
– Мальчик, пойди сюда, – командовали они. – Понеси-ка мой рюкзак, а то мне тяжело.
С нами шли старики и больные, которые тоже просили о помощи. У меня самого ноги страшно болели и покрылись мозолями, но я не мог им отказать. Кто-то постоянно опирался на мое плечо, это стало обычным делом. К сожалению, когда я просил кого-нибудь меня заменить, мой голос звучал не слишком убедительно, и желающих поддержать слабых не находилось.
Темнота, наступившая со второй ночью долгого марша, стерла наш возраст, национальность и положение. Отныне мы были похожими на скелеты фигурами, которые брели сквозь холодную ночь.
Ледяной дождь и снег били нам в лицо. Мы хотели есть, но наши пальцы так занемели, что взять хлеб, лежавший в карманах, было просто невозможно. Примерно в полночь мы вышли к погосту. Кладбища не наводили на меня ужас. Двумя годами ранее, когда мне еще не исполнилось тринадцать, я копал могилы и бродил среди надгробий после захода солнца. А это заброшенное место упокоения тем более не привлечет внимание призраков, подумал я. Если там и были призраки, то они шли среди нас. Я огляделся. Казалось, со всех сторон меня окружают сотни, тысячи бесплотных теней.
Но тут произошло нечто потрясающее. Внезапно из-за леса, что рос на востоке, в небо взметнулись десятки огненных стрел. Они взлетали и падали. Кто-то прокричал:
– Катюша!
Уже после мы узнали, что видели начало наступления русских, которое закончилось окружением Бреслау.
«Катюша», советская реактивная система залпового огня, была нам хорошо знакома. Мы столько раз слышали песню про нее, что она уже стала для нас символом победы. Наши губы были плотно сомкнуты, чтобы удержать хоть немного тепла, но я вспомнил мелодию той песни – она поднялась из глубин души, где теплилась надежда. «Мы идем вместе с Катюшей. Удачи тебе, Катюша!» Это не сон. Они уже близко.
И спустя полчаса небо слева от нас пылало от ракет. Они достигли наших сердец и разожгли в них новую уверенность. У нас открылось второе дыхание.
– Соберись, товарищ, – подбадривали мы друг друга, – освобождение уже совсем близко.
Группа из двух десятков женщин в сопровождении охраны свернула за кусты на тропинку, ведущую к лесу, из-за которого в небо взлетали ракеты. Наш охранник заметил их и крикнул через все поле:
– Эй, ты куда ведешь этих красавиц?
– Не волнуйся, я знаю этот район, – послушалось в ответ, – не потеряемся. Мы просто пойдем короткой дорогой и придем туда быстрее.
Я так и не узнал, какое такое «туда» он имел в виду. Но рассудив, на что это было похоже, я пожелал им удачи.
Отношение к нам охранников начало стремительно меняться. Они стали повторять, что нам осталось только дойти до поезда, а уже на нем нас эвакуируют дальше на запад.
Теперь на сани, в которых перевозили личные вещи охранников, стали сажать слабых. Узники, чьи ноги отказывались двигаться, укладывали на деревянные доски, которые тянули по снегу.
В конце концов мы дошли до железнодорожной станции. Ослепленные яркими огнями, что освещали пути, мы медленно прошли мимо черного закопчённого паровоза. Он стоял и выпускал пар. Машинист высунулся из кабины и прокричал с сильным польским акцентом:
– Ничего не будет, пути отрезаны. Поезда опаздывают уже на несколько часов.
«Катюши» были способны не только на завораживающий фейерверк.
Мы прошли до города Плес, где когда-то жил мой прадед. На рыночной площади у фонтана нам повстречалась группа женщин из Биркенау, они переводили дух после долгого перехода. Мы хотели последовать их примеру, но нам было приказано двигаться дальше. Город спал, двери и окна были закрыты деревянными досками. Мы прошли по темным, узким, вымощенным брусчаткой улочкам никем не замеченные. Только собаки проявили к нам интерес и облаяли.
Чем дальше мы шли, тем сильнее менялся ландшафт и больше угольных шахт появлялось вокруг. Мы были в Верхней Силезии.
Некоторые шахты работали в ночную смену. Они резко выделялись на фоне затемненной сельской местности. Другие, напротив, выглядели заброшенными. Я вспомнил, как шесть лет назад любил играть на территориях угольных шахт, как взбирался на отвалы шлака и восхищался хитроумным устройством паровозов. Теперь все было иначе.
Неподалеку от одной из шахт стоял концентрационный лагерь. И шахта, и лагерь были заброшены. Я окинул взглядом бараки. Окна были выбиты, стены обуглены. По земле была разбросана тлеющая мебель, одеяла и миски для еды.
Лес сомкнулся вокруг нас, а мы плелись все дальше и дальше. Наша колонна быстро сократилась до тысячи человек. Мы перешли еще несколько железнодорожных путей, но то, куда мы шли, по-прежнему оставалось для нас загадкой.
Взгляд мой затуманился, и я шагал словно под гипнозом. Как бы решительно я ни настроил себя, мои ноги по-прежнему оставались ногами мальчика-подростка. Охрана стреляла поверх наших голов. Я бы и не заметил, не стреляй они трассирующими пулями, которые выводили меня из летаргии. Позже мне сказали, что в лесу сидели партизаны. Скорее всего, пальба должна была их отпугнуть.
Я перестал понимать, что происходит. Очертания на горизонте складывались в ряды высотных зданий, но через мгновение они превращались в границу леса, а следом я вновь видел перед собой город. И продолжал идти.
В конце концов колонна остановилась. Тени вокруг меня вернулись к жизни. Светало. Впереди поток узников медленно стекался к туннелю, из дальнего конца которого поднимались зловещие клубы пара. Офицеры СС расхаживали повсюду и внимательно присматривались к нам. Наши охранники передали нас эсэсовцам, но перед уходом сказали, что это и есть наш конечный пункт.
Некоторые узники, завидев дым, пытались бежать, но тут же были безжалостно застрелены замаскированными солдатами, которые лежали в окружавших нас полях. Одной из жертв пал капо, на руке которого все еще виднелась желтая повязка. И вновь снег был усеян телами. Фигуры в полосатой робе обнимали землю так, будто боролись с ней. Крови было много.
Наш моральный дух был уничтожен. Среди истерзанной толпы слухи ходили один страшнее другого. Из тоннеля никто не возвращался. Нам не был виден противоположный конец, откуда клубами валил дым, но мы опасались худшего.
Под напором толпы я сошел по воронкообразному склону. Настал решающий момент, и я хотел как следует подготовиться – бороться до конца. Я обронил драгоценную буханку хлеба, ослабил пояс и отбросил бесполезную металлическую кружку, которая была к нему привязана, освободил руки и приготовился.