Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 31)

Украинец, как мне показалось, несправедливо загнал меня в угол тем, о чем я в силу возраста еще не мог судить. Но к моему облегчению, он сменил тему.

– Так что, когда в другой раз захочешь поспорить, имей в виду, что для нас не существует разницы между осторожной кражей и открытым грабежом, – и на этом разговор закончился.

Я поговорил с другим узником, поляком, который работал у мясника.

– Теперь на контрабанде сосисок не разживешься, – сказал он. – Все наши «организационные» методы раскрыли, а контроль усилили.

Я выяснил, что один из таких методов заключался в том, чтобы перекрыть канализационные трубы и вызвать санитарную бригаду, которая должна была пробивать засор длинными металлическими прутьями. Когда прутья, извиваясь, показывались в сливном отверстии, напарникам внутри здания оставалось только прицепить к нему связку сосисок.

Большая часть мяса, которое поступало на колбасную фабрику, было признано непригодным в пищу.

– Иногда приходит червивое мясо, – поделился мой собеседник, – даже смотреть тошно.

Раз в две недели, по четвергам, нам, как рабочим, выдавали порцию сосисок – 100 граммов, и я заставлял себя забыть о том, из чего они сделаны. Вообще-то я пришел к поляку спросить, какой из трех традиционных лагерных сортов колбасы лучше: кровяная с приправами, ливерная с рыбными костями или холодец из свинины. Теперь я даже не знал, что и думать. Однако, несмотря на всю отвратительность ингредиентов, они по-прежнему оставались желанным деликатесом.

Строительство конюшен подошло к концу. Наш небольшой строительный отряд, ко всеобщему прискорбию, расформировали. Осенние ветра возвещали о наступлении еще одной лагерной зимы. Каковы шансы, что нас вместе с новичками отправят на еще более сложный объект, где мы и сгинем? В поисках других вариантов пришлось поломать голову.

Несколько человек из отряда, который строил новые конюшни, собрались и вместе с остальными безработными подписались на разгрузку железнодорожных вагонов. Я трудился на дворе стройматериалов. Все происходило на рассвете, в начале седьмого. Один за другим под аккомпанемент духового марша, они покинули лагерь. Вслед этим «специалистам» смотрели несколько изможденных, бесполезных, неквалифицированных работников вроде меня. Что с нами будет? На ум приходило все самое плохое…

И тут ни с того ни с сего наш бывший бригадир, тот самый, который знал английский, предложил и нам строем покинуть лагерь. У него был план, но он не торопился раскрывать его.

– Предоставьте это мне, – бросил он и побежал в начало колонны, чтобы возглавить строй. – Если не попытаемся, то они заставят нас разгружать мешки с цементом в два раза быстрее, чем положено, и мы превратимся в музельманов. Вперед, ребята, от вас требуется только держать строй. Не забывайте: шапку снять, руки по швам, шаги короткие!

– Kommando Aufraeumungsarbeiten neue Pferdestaelle zwölf Mann voll[77]. – Когда мы подошли, бодро доложил охраннику наш бывший бригадир и протянул ему какой-то список.

Охранник пробежал глазами этот список. Он никогда не слышал о таком отряде и не мог найти о нем никаких записей. А их и быть не могло, но наш бригадир объяснил ему суть дела.

– Да, – согласился эсэсовец, аккуратно записывая наш стихийно собранный отряд в свою ведомость, – если вы оставили после себя беспорядок, то и убирать его вам.

Уловка сработала. В полдень бригадир разыскал нашего бывшего начальника из СС и убедил его при необходимости узаконить наш отряд. В работе недостатка не наблюдалось. Мы приводили конюшни в порядок: разравнивали землю вокруг, заделывали трещины, обновляли побелку и забирались на чердак, чтобы найти протечку в крыше. Какому эсэсовцу это могло не понравиться?

Нас было 12 человек – самый малочисленный, но, возможно, самый везучий отряд в Освенциме, и мы были счастливы вернуться в конюшни. Теплые лошади, мягкие тюки сена, горы репы, витающий повсюду аромат корма и крыша над головой – прекрасное место, чтобы скоротать зиму. Мы привязались к конюшням. Их постройка далась нам потом и кровью, а теперь они дарили нам радость. Наш бригадир тоже остался доволен. Его повысили до младшего капо, а с такой смекалкой он, безусловно, этого заслуживал.

Вторая зима в лагере казалась куда более сносной, чем первая. Я меньше голодал и страшился жестокого мира, что окружал меня. Теперь он лежал передо мной, словно раскрытая книга, ожидавшая, когда я вырву из нее страницы, которые не делали ей чести, и переплету ее в прочную обложку из равенства и братства. Украшу ее достижениями прогресса, а вместо позолоты добавлю неутолимое стремление к справедливости.

Старший по комнате частенько брал меня с собой на кухню в качестве переговорщика, где я должен был убедить главного повара выдать нам дополнительный чан супа для подростков барака 13а. Иногда, напрягая извилины в той части мозга, где хранились запасы немецкого красноречия, на зависть остальным баракам, я добивался больших успехов, и мы пировали остатками молочной лапши, которая предназначалась для пациентов госпиталя.

Люди стали добрее к узникам-подросткам. Запасы продовольствия пополнились едой, привезенной на поездах из Венгрии, и теперь все готовы были протянуть руку помощи. Небольшой жертвой можно было заработать доброе имя, и взрослые ухватились за эту возможность. В 1943 году мы были детьми, напуганными и брошенными на произвол судьбы. Теперь же, закаленные и опытные, мы презирали тех, кто годом ранее пожимал плечами при виде наших страданий, тех, кто называл себя мужчинами. Мы больше не нуждались в их помощи.

Я подружился с Лео, голландцем, который был намного старше меня. Долговязый парень ростом метр восемьдесят с плоскостопием и в нелепо больших ботинках был идеальным объектом для шуток. У него были глаза навыкате и старые очки, державшиеся на проволоке, и он имел в запасе столько теплых и светлых воспоминаний о Схевенинге, своем родном городе, которыми охотно делился с желающими. Весельчак Лео не противился тому, что мы над ним подтрунивали, напротив, он этим даже гордился.

– Хорошо, раз вы считаете, что я должен спеть для вас, потому что моя фамилия Воржангер[78], то так тому и быть, – соглашался он.

Его глаза озарялись задорным блеском, а ноги начитали выстукивать джазовый ритм:

– Что ж, начнем: Хэй ба-ба ри буп…

Дома Лео играл на саксофоне, «блестящей штуке, важнее которой только Голландия и моя жена», говорил он. Нацисты разузнали, что добрая половина всех Воржангеров была евреями, но этот факт нисколько не мешал ему быть пламенным патриотом.

Мне очень нравился добродушный Лео. Он был хорошим другом, искренним и надежным. К тому же он немного умел готовить, и его навыки пришлись как нельзя кстати именно теперь, когда я ежедневно воровал репу у покладистых лошадей.

Воскресными вечерами, когда единственная плита в бараке не была уложена ломтиками поджаренного хлеба, он готовил восхитительный суп из репы, хлеба и, если нам везло, лука.

В окружении холодных заснеженных полей наш счастливый, отгородившийся на конюшнях от всего мира отряд, не привлекал к себе внимание бродивших повсюду наблюдателей из СС, и это обеспечивало нам независимость. Из двенадцати человек один был бригадиром, двое других – дозорными, а еще двое полдня тратили на то, чтобы дойти до лагеря и принести обратно чан супа.

В один прекрасный день подошла моя очередь идти на кухню. Вместе с польским евреем мы побрели по обледеневшей дороге, толкая перед собой тележку, к которой был привязан большой термос.

– Что нам делать, когда мы подойдем к воротам? – спросил я у напарника.

– Не волнуйся. Я обо всем позабочусь, и пожалуйста, веди себя тихо. Просто толкай тележку! – ответил он. – Я уже не первый раз хожу за супом, так что позволь мне самому отчитаться о нас охране.

Как только впереди показался лагерь, маленький поляк повторил:

– Не забудь о нашем уговоре, просто толкай тележку!

Когда мы дошли до пропускного пункта, я сделал все, как он велел: прошел через ворота, осторожно толкая тележку. Но далеко уйти мне не удалось. Раздался чей-то крик, кто-то схватил меня за плечо, и за этим последовал град ударов.

– Эй, ты, Schweinehund, как ты смеешь не подчиняться?

Меня швырнули на землю и начали пинать ногами. Тележка перевернулась. Встав на четвереньки в попытках защититься от ударов, я заметил черные сапоги эсэсовцев, которые бежали к нам, чтобы присоединиться к тому, что в их понимании было весельем.

– Это будет тебе уроком! – проорала надо мной свирепая серая тень.

Тут появился офицер СС. Он спросил у охранника, что я натворил. Кто-то сказал, что я был всего лишь безобидной Schweinehund.

– Убери свою проклятую тележку с дороги, – рявкнул другой голос.

– Как ты смеешь перекрывать движение!

– Проваливай, ублюдок!

Я поднялся и охотно выполнил все приказы. Мой напарник побледнел от страха, я был весь в крови, и вот в таком виде мы, толкая тележку, словно пара пьянчуг, шатаясь, вошли в лагерь. Узники провожали нас взглядами. В полном молчании мы завернули к ближайшей уборной.

Когда мой гнев немного поутих, я спросил, что же все-таки произошло. Оказалось, что эсэсовец не смог найти у себя в списках название нашей скромной бригады и приказал моему напарнику остановить меня. Но наш маленький поляк, который должен был передать мне распоряжение, разнервничался и «забыл» это сделать, а я, ни о чем не ведая, продолжил шагать по лагерю без отметки у часового. По кодексу СС это считалось серьезным проступком, который по тяжести уступал лишь выходу из лагеря без отметки охранника. Я понял, что еще легко отделался.