Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 37)

– Что такое вы еще вбили себе в голову? Неужели вы имеете в виду лорд-мэра?

– А кого же кроме? – торжественно ответил джинн, – Хотя на этот раз я хитростью избег его мщения, однако хорошо знаю, что он скоро захватит меня в свою власть при помощи ли драгоценного талисмана, который висит у него на груди, или силою того коварного чудовища с мириадами ушей, глаз и языков, которое ты зовешь «прессою».

Несмотря на свое отчаянное положение, Гораций не мог удержаться от хохота.

– Простите, пожалуйста, г-н Факраш, – сказал он, как скоро к нему вернулся дар слова, – но… лорд-мэр! Это уж чересчур нелепо! Да ведь он и мухи не обидит!

– Не стремись более обманывать меня, – с бешенством возразил Факраш. – Разве не из твоих уст узнал я, что духи земли, воздуха, воды и огня покорны его воле? Разве у меня нет глаз? Разве я не вижу отсюда, как трудятся мои пленные братья? Кто же, как не порабощенные джинны, стонут и визжат, звеня оковами и выдыхая пар тащат по мостам страшные тяжести, поставленные на колеса? А другие разве не трудятся таким же образом на грязных водах, задыхаясь от усилий, равно как и третьи, запертые в высокие башни, откуда их дыхание дымом восходит до вышних небес? Разве самый воздух не трепещет и не содрогается от их неустанных усилий, когда они извиваются во мраке и в муках? А ты с бесстыдством утверждаешь, будто такие дела совершаются во владениях лорд-мэра без его ведома? Поистине, ты считаешь меня за глупца!

«Во всяком случае, – рассудил Вентимор, – если ему угодно воображать, что в паровозах, пароходах и всяких машинах скрываются джинны, отбывающие свой срок, то не в моих интересах разуверять его… А даже совсем напротив!»

– Я как-то не уяснял себе, чтобы у лорд-мэра было столько власти, – сказал он, – но, вероятно, ваша правда. И если вам так хочется быть у него в милости, то будет большой ошибкой убить меня. Это его прогневает.

– Нет, – ответил джинн, – ибо я объявлю, что ты легкомысленно говорил о нем в моем присутствии и что за это я убил тебя.

– Вам бы следовало, – сказал Гораций, – передать меня ему и предоставить ему расправиться со мной. Это гораздо правильнее.

– Может быть, и так, – сказал Факраш, – но я возымел к тебе столь пламенную ненависть по причине твоей дерзости и коварства, что не могу отказать себе в наслаждении убить тебя собственной рукой.

– Неужели не можете? – сказал Гораций, доходя до пределов отчаяния. – А потом что вы сделаете?

– Потом, – отвечал джинн, – я перенесусь в Аравию, где буду в безопасности.

– Не слишком-то на это надейтесь! – заметил Гораций. – Видите вот эти проволоки, протянутые от столба к столбу? Это – пути неких джиннов, называемых электрическими токами, и лорд-мэр может через них послать весть в Багдад, прежде чем вы долетите до Фолькстона. Кстати, скажу вам и то, что теперь Аравия находится более или менее под властью англичан.

Он, конечно, врал, так как знал отлично, что если бы и существовали трактаты о выдаче, то все же нелегко было бы арестовать джинна.

– Итак, ты полагаешь, что и у себя на родине я не буду огражден? – спросил Факраш.

– Свидетельствую именем лорд-мэра (которому воздаю всяческое почтение), – сказал Гораций, – что нигде, куда бы вы ни улетели, вы не будете в большой безопасности, чем здесь.

– Но если бы опять я очутился в запечатанном сосуде, – сказал джинн, – то разве и сам лорд-мэр не ощутил бы благоговения перед печатью Сулеймана и не оставил бы намерение тревожить меня?

– О, разумеется, – сказал Гораций, едва решаясь верить ушам. – Вот поистине блестящая идея, дорогой г-н Факраш.

– А в сосуде я не буду принужден работать, – продолжал джинн. – Ибо труд всякого рода был мне ненавистен.

– Я вполне это понимаю, – сочувственно произнес Гораций. – Только вообразите, что вам пришлось бы тащить дачный поезд на взморье в неприсутственный день или что вас заставили бы печатать дешевый юмористический листок, а то и «Военный клич», когда можно удобно и праздно сидеть в кувшине! На вашем месте я бы полез в него сейчас же. Не вернуться ли нам на Викентьеву площадь и не разыскать ли его?

– Я вернусь в сосуд, если нигде нельзя быть в безопасности, – сказал джинн, – но я вернусь туда один.

– Один! – воскликнул Гораций, – Ведь не оставите же вы меня торчать здесь, на краю?

– Ни в коем случае, – ответил джинн. – Разве я не сказал, что низвергну тебя на погибель? Я и то слишком медлю с исполнением этого долга.

Опять Гораций решил, что все пропало, и на этот раз с удвоенным горем, ибо он уже начинал надеяться, что удалось отвратить опасность. Однако он все-таки решил бороться до конца.

– Постойте минутку, – сказал он. – Конечно, раз уж вам так хочется сковырнуть меня, то ничего не поделаешь! Только… если не ошибаюсь… не знаю, как вы без меня исполните конец вашей программы – вот и все!

– О малоумный! – воскликнул джинн. – Какую же помощь можешь ты оказать мне?

– Ну, – сказал Гораций. – влезть в бутыль вы, конечно, сумеете сами, это довольно просто. Но я вижу затруднение вот в чем: уверены ли вы, что сумеете себя закупорить, понимаете? Изнутри-то?

«Если он может, – подумал он про себя, – то я пропал!»

– Это, – начал джинн с обычною самоуверенностью, – будет легче… Нет, – поправился он, – есть вещи, которых не в состоянии исполнить даже джинны, и в том числе нельзя заткнуть сосуд, когда сам находишься в нем. Я у тебя в долгу за то, что ты напомнил мне об этом.

– Нисколько, – ответил Вентпмор. – Я с восторгом сам возьмусь закупорить вас.

– Снова ты говоришь неразумно! – воскликнул джинн. – Как можешь ты запечатать меня, будучи разбит на тысячу кусков?

– Вот это-то затруднение я и стараюсь обойти, – ответил Гораций со всей вежливостью, к какой мог себя принудить.

– Не будет никакого затруднения, ибо как скоро я окажусь в сосуде, так вызову неких подвластных мне эфритов, и они возложат на меня печать.

– Очутившись уже в бутыли, – сказал Гораций наугад, – вы навряд ли будете в состоянии вызвать кого-либо.

– Итак, прежде чем я войду в сосуд! – нетерпеливо ответил джинн. – Ты только играешь словами.

– Кстати, об эфритах, – продолжал Гораций. – Вы знаете, что такое эфриты! Как же вы можете быть уверены, что, заткнувши вас в бутыли, они не отнесут вас к лорд-мэру? Я никак не доверился бы им… Но вам, конечно, лучше знать!

– Тогда кому же мне довериться? – нахмурился Факраш.

– Уж право, не знаю. Жаль, что вы так твердо решились уничтожить меня, потому что кроме меня никто не может закупорить вас и сохранить это в тайне. Однако дело ваше! Зачем мне тревожиться о том, что с вами будет? Ведь я уже перестану существовать.

– Даже и в сей час, – нерешительно произнес джинн, – мое сердце склонилось бы к пощаде, будь я уверен, что ты не окажешься предателем!

– Полагаю, что на меня скорее можно рассчитывать, чем на ваших скверных эфритов, – сказал Гораций с хорошо разыгранным равнодушием. – Но ладно! Мне ведь все равно. Мне теперь совсем незачем жить. Вы лишили меня всего и можете теперь кончать ваше дело. Я даже склонен к тому, чтобы спрыгнуть самому и избавить вас от труда. Когда увидите, как я полечу, то, пожалуй, пожалеете.

– Воздержись от опрометчивости! – торопливо скачал джинн, ничуть не подозревая, что угроза Вентимора вовсе не серьезна. – Если ты исполнишь мои повеления, то я не только прощу тебя, но и осуществлю все твои желания.

– Сначала отнесите меня назад на Викентьеву площадь, – сказал Гораций. – Здесь не место толковать о делах.

– Ты говоришь правильно, – ответил джинн. – Держись крепко за мой рукав, и я перенесу тебя в твое жилище.

– Нет, сначала обещайте, что не надуете, – сказал Гораций, задерживаясь на краю. – Помните, что если вы меня уроните, то лишитесь единственного друга, который у вас есть на свете.

– Даю тебе клятву, – ответил Факраш, – ни единый волос не спадет с головы твоей.

Но и теперь Гораций был не чужд подозрений, однако не было иного средства сойти с этого карниза, и он решился на риск. Оказалось, что он поступил разумно, так как джинн с добросовестной точностью принес его на Викентьеву площадь и осторожно опустил в кресло, сидеть в котором уже не надеялся наш герой.

– Я принес тебя сюда, – сказал Факраш, – хотя питаю уверенность, что даже сейчас ты замышляешь измену и обманешь меня, если найдешь возможность.

Гораций был готов опять пуститься в уверения, что никто сильнее его не желает обратного водворения джинна в бутыль, но вспомнил, что было бы неполитично выказывать чрезмерное усердие.

– После того, что вы себе позволили, – сказал он, – я вовсе не уверен, что обязан помогать вам. Однако я обещал вам это и на известных условиях сдержу слово.

– Условиях? – загремел джинн. – Ты еще пускаешься со мною в торг?

– Мой превосходный друг, – спокойно сказал Гораций, – вы отлично знаете, что без моей помощи не запечатаетесь как следует в бутылке. Если вы не одобряете моих условий и предпочитаете искать эфрита, который согласен прогневить лорд-мэра, то я не стану вам мешать.

– Я наградил тебя богатствами и почестями, но больше ничего не дам тебе, – мрачно сказал джинн. – Даже в знак моей немилости я лишу тебя тех из моих даров, какими ты еще обладаешь.

Он уставил свой серый указательный палец на Вентимора, на котором чалма и украшенная драгоценностями одежда сразу превратились в паутину и сор и посыпались на ковер, так что он остался в одном белье.