Томас Гарди – Вдали от безумной толпы (страница 43)
– Что ты, мастер Пурграсс! – откликнулся Когген. – Твоя разгарчивость – очень даже благородное свойство.
– Хе-хе! Не то чтоб я любил напоказ себя выставлять – совсем даже напротив того, – смущенно пробормотал Джозеф, – но природа, как говорится, она природа и есть. И коли уж она возвышенная, то ничего не попишешь. Может, Создатель, когда я родился, и не пожалел для меня всяческих даров, но я – такое у меня странное свойство, соседи, – все под спудом держать предпочитаю. Потому как похвал не люблю. Однако ж, Господь наш Нагорную проповедь перечислением блаженных начал, и кроткие люди в ней помянуты.
– Дед Кайни умную голову имел, – сказал Мэтью Мун. – Сам яблоню придумал, которую по сей день его именем называют. «Эрли Болл» – слыхал про такую, Джен? Получается, если к девонской сидровой привить красную скороспелку, а потом еще «Рейт-Райп» – другой скороспелый сорт… Так Болл, правда, живал на постоялом дворе с одною кралей, которая ему не супруга была, а вообще-то умом его Бог не обидел…
– Ну же, Каин, – нетерпеливо произнес Габриэль, – что ты увидал?
– Видел я, как наша хозяйка гуляла в этаком саду, где были скамейки, кусты и цветы, а солдат держал ее под руку, – продолжил подпасок уверенным голосом, смутно понимая по волнению Габриэля, что сообщает нечто важное. – Он, тот солдат, был, верно, сержантом Троем. Они больше получаса сидели рядышком, говорили всякие нежности, а она так даже расплакалась в три ручья. А когда они уходили, то глаза у ней сияли, и вся она была белая, точно лилия. И так ласково они с солдатом глядели друг на дружку, как только могут мужчина с женщиной друг на друга глядеть.
Лицо Габриэля словно истончилось.
– Что же еще ты видел? – спросил он.
– Ох, кучу всего!
– Белая, как лилия, говоришь, была? А точно ты не обознался?
– Точно!
– Ну так что ж еще?
– Еще там лавки с огромными окнами, тучи большущие висят, а кругом города деревья старые растут.
– Дубина ты! Полно вздор нести! – воскликнул Когген.
– Оставь паренька в покое, – вмешался Джозеф Пурграсс. – Он сказать хочет, что в Бате и небо, и земля почти такие, как у нас. Про чужие края узнать оно всегда полезно. Стало быть, пускай говорит.
– А огонь в Бате разводят только по праздникам, – продолжал Кайни, – потому что вода из земли уже сразу горячая прет.
– Истинная правда, – подтвердил Мэтью Мун. – Мне и другие путешественники про то сказывали.
– Одну эту воду там только и пьют. Так ее хлещут, что, видно, очень она всем нравится.
– Для нас это, как говорится, варварский обычай, а для тамошнего населения дело привычное.
– Может, у них не только вода, но еще и еда сама из земли выскакивает? – произнес Когген лукаво.
– Чего нет, того нет – врать не стану. Едой их Господь не снабдил. Я и сам огорчился.
– Да уж, занятное место – нельзя не признать, – заключил Мун. – И народ там, должно быть, занятный.
– Так мисс Эвердин, говоришь, прогуливалась с солдатом? – снова спросил Габриэль: он вернулся было к своим делам, но теперь опять подошел к подпаску и его слушателям.
– Да. На ней было красивое золотое шелковое платье с черными кружевами. Так торчало, что и ног не надо, чтобы в нем стоять. И волосы она причесала по-особенному. Когда солнце на нее падало, вся она прямо сверкала. И его красный мундир тоже. Такая парочка – глаз не отвести! С другого конца улицы было их видать.
– Ну а дальше что? – пробормотал Габриэль.
– Дальше я пошел к Гриффину, чтобы он мне башмаки подбил, потом в пекарню Риггса. Взял лежалых остатков на пенни. Они уже заплесневели, но не совсем. Я жевал их и дальше шел. Увидал часы величиною с таз, в котором тесто месят…
– До хозяйки-то это никакого отношения не имеет!
– Погодите же, мистер Оук, все в свой черед расскажу, коли мешать не будете! – вознегодовал Кайни. – А станете меня волновать, я опять раскашляться могу и тогда вовсе говорить не сумею.
– Да уж, пускай себе говорит, как хочет, – согласился Когген.
Габриэль принял позу терпеливого отчаяния, а Кайни продолжал:
– Дома там пребольшущие, а народу в обычные дни больше, чем у нас во вторник после Троицы, когда крестный ход устраивают. Был я в церквях и часовнях, глядел, как там служат. Священник станет на колени, руки возденет, а кольца золотые у него на пальцах так и сверкают, аж слепят! Должно быть, очень усердно молиться нужно, чтобы такие заработать! Эх, вот бы мне самому в Бате жить!
– Да, у нашего пастора Тердли на золото денег нету, – задумчиво произнес Мэтью Мун. – Человек такой – лучше и не сыщешь, а думается мне, что перстней у него, бедняги, вовсе никаких – ни жестяных даже, ни медных. Хотя они бы ему не помешали. Все бы понарядней выглядел, когда вечернюю службу ведет при восковых свечках! Но где ему денег взять?! Все в мире неровно, как я погляжу…
– Может, он просто не из того теста сделан, чтобы перстни носить, – предположил Габриэль угрюмо. – Ну, довольно об этом. Давай, Кайни, дальше рассказывай, да поживее.
– А еще, – продолжал славный путешественник, – тамошние священники носят усы и длинные бороды. Совсем как Моисей и Аарон. А нам, тем, кто в церкви собрался, кажется, будто мы сыны Израиля.
– Правильное чувство, даже очень, – сказал Джозеф Пурграсс.
– А вообще нынче есть две религии: кто-то в высокую церковь ходит, а кто-то в молельню[45]. Я, по-моему, справедливо рассудил: утреннюю службу в церкви отбыл, а вечернюю – в молельне.
– Ты благочестивый вьюнош, – похвалил Джозеф Пурграсс.
– В высокой церкви поют, и все разукрашено, точно радуга. Ну а в молельне без музыки служат, словами. И стены такие унылые – побелка и больше ничего. А мисс Эвердин я больше не видел.
– Отчего ж ты сразу не сказал?! – воскликнул Оук, не скрывая разочарования.
– Эх, – произнес Мэтью Мун, – несладко ей придется, ежели она тому солдату лишнего позволила.
– Ничего лишнего она ему не позволяла! – вознегодовал Габриэль.
– Не такова наша хозяйка, – согласился Когген. – В ейной черноволосой головке слишком много ума, чтобы глупости творить.
– А он-то, к слову сказать, не грубиян и не невежда какой. Хорошее воспитание получил, – нерешительно промолвил Мэтью Мун. – Однако в солдаты его по необузданности нрава занесло, а женский пол таких греховодников любит.
– Отвечай, Каин Болл, – произнес встревоженный Габриэль, – можешь ли ты мне дать самую страшную клятву, что та женщина, которую ты видел, была мисс Эвердин?
– Каин Болл, ты уже не младенец, – сказал Джозеф торжественно-мрачным тоном, какого требовали обстоятельства, – и должен понимать: клятва есть такое свидетельство, которое ты своею кровию скрепляешь. Сей камень всякого раздавит, на кого падет, – так нас учит апостол Матфей[46]. А теперь скажи перед всем собравшимся рабочим людом: можешь ли ты поклясться, как просит тебя пастух?
– Нет, мистер Оук, помилуйте, не надо! – проговорил Кайни. Проникнутый духовною значимостью момента, он тревожно переводил взгляд с Оука на Пурграсса и обратно. – Я правду сказал и хоть сейчас повторить могу, но коли вы хотите, чтобы я прибавил: «Черт меня побери!» – так этого я не хочу!
– Каин, Каин, как тебе не совестно! Тебя благочестиво поклясться просят, а ты клянешься, как Семей, сын Геры, который «шел и злословил»[47]. Стыдись, молодой человек!
– Нет! Я ничего дурного не сделал! Это вы хотите меня, бедного, до греха довести! – воскликнул Каин, принимаясь плакать. – Ежели по-обычному, так я могу сказать, что в самом деле видел мисс Эвердин с сержантом Троем, а ежели вы хотите, чтобы я божился, так, может, это и не они были. А больше я ничего не говорил!
– Видно, до правды нам не докопаться, – заключил Габриэль, возвращаясь к работе.
– Обнищаешь до куска хлеба[48], Каин Болл! – проворчал Джозеф Пурграсс.
И снова засверкали на солнце серпы, снова зашумели колосья. Габриэль не притворялся веселым, но и печали своей нарочно не выказывал. Все же Когген понял, что у него на сердце, и когда они двое оказались в некотором отдалении от других, промолвил:
– Не думай ты о ней, Габриэль. Не все ли равно, чья она, коли не может быть твоею?
– Вот и я так себе говорю, – ответил Оук.
Глава XXXIV
Снова дома. Обманщик
Вечером, в сумерках, Габриэль стоял, прислонясь к садовой калитке Коггена, и внимательно все оглядывал, прежде чем отправиться отдыхать. По травянистой обочине дороги с мягким шорохом полз экипаж, из которого доносились голоса двух женщин, говоривших свободно, без стеснения. Оук мгновенно узнал Батшебу и Лидди.
Коляска поравнялась с ним и проехала мимо. Да, то была двуколка мисс Эвердин! Хозяйка и служанка сидели вдвоем. Последняя спрашивала о Бате, а первая безучастно отвечала. Фермерша выглядела усталой, как и ее лошадь.
Ни с чем не сравнимая радость от того, что Батшеба вернулась целой и невредимой, оказалась сильнее тревожных мыслей, и Габриэль всей душою возрадовался, позабыв все дурные пророчества.
Он все стоял и стоял у калитки, пока западный край неба, погрузившись во мглу, не слился с восточным, а боязливые зайцы не осмелели и не начали скакать с бугорка на бугорок. Прошло, вероятно, с полчаса. Вдруг Оук заметил, что к нему медленно приближается темная фигура.
– Доброй ночи, Габриэль, – сказал идущий.
Это был Болдвуд.
– Доброй ночи, сэр.
Вскоре после того как фермер исчез во тьме, Оук вернулся в коттедж Коггена и лег спать. Болдвуд тем временем подошел к дому мисс Эвердин. Приблизясь к парадному крыльцу, он увидел в гостиной свет. Окно было не зашторено. Батшеба сидела к нему спиною, просматривая какие-то бумаги. Болдвуд подошел к двери, постучал и стал ждать. Каждый его мускул напрягся, голова болела.