Томас Гарди – Вдали от безумной толпы (страница 42)
– И я думаю точно так же.
– Вот и хорошо. Дома будем около трех.
Несколькими часами ранее, предаваясь тревожным размышлениям у обочины дороги, Батшеба заключила, что есть два способа улучшить положение, казавшееся ей отчаянным: не допускать возвращения своего возлюбленного в Уэзербери, покуда негодование его соперника не остынет, или же, вняв просьбам Оука и упрекам Болдвуда, вовсе прекратить знакомство с сержантом. Могла ли она отречься от новой любви – отвратить Троя от себя, сказав, будто он ей не мил? Могла ли избегать разговоров с ним? Могла ли просить его ради ее блага остаться в Бате до конца отпуска и больше не видеться с ней?
Эта перспектива приводила Батшебу в глубокое уныние, и все же она всерьез задумалась, не поступить ли именно так. Однако, выбирая между чувством и долгом, она, как свойственно ее полу и возрасту, позволила себе представить, до чего было бы прекрасно, если бы одно не противоречило другому, и до чего счастливая жизнь ее бы ждала, если бы Трой был Болдвудом. Мысль о том, что сержант может полюбить другую, причиняла ей бесплодные страдания. Батшеба достаточно изучила натуру Троя, чтобы понять его наклонности, но, увы, не любила его меньше оттого, что он мог вскоре ее позабыть. Напротив, любовь как будто становилась только сильнее.
Батшеба вскочила. Она немедленно с ним увидится и устно попросит помощи в решении этой дилеммы. Предостерегающее письмо может запоздать. Или придет вовремя, но Трой ему не внемлет. Быть может, Батшеба в ослеплении не понимала, что если женщина намерена расстаться с предметом своей любви, ей вряд ли следует искать поддержки у него самого? Или она проявила софистическое благоразумие, решив избрать такой способ расставания, который позволил бы ей свидеться с сержантом по крайней мере еще раз?
Стемнело. Осуществить задуманное Батшеба могла только одним путем. Ей следовало, позабыв об уговоре с Лидди, возвратиться на ферму, запрячь лошадь в бричку и сразу же ехать в Бат. Поначалу план казался несбыточным: даже существенно недооценивая расстояние, Батшеба понимала, что животному, хотя бы и сильному, нелегко будет вынести такое путешествие. И только очень храбрая женщина могла отправиться в путь ночью одна. Быть может, Батшебе стоило пойти к Лидди, предоставив событиям течь своим чередом? Нет, нет, только не это! Волнение, переполнявшее девушку, требовало действий, заглушая слабый голос осмотрительности.
Она зашагала обратно к дому. Поступь ее была неспешна: не следовало появляться в Уэзербери до тех пор, пока все жители, а в особенности Болдвуд, не улягутся спать. Замысел Батшебы был таков: доехать за ночь до Бата, утром, пока сержант Трой не отправился в Уэзербери, увидеться с ним и навсегда проститься. После этого дать лошади отдохнуть (а себе самой выплакаться), чтобы на рассвете следующего дня тронуться в обратный путь. К вечеру Красотка легкой рысцой привезла бы свою хозяйку к Лидди, а потом госпожа и служанка вместе вернулись бы домой, прогостив в Йелбери столько, сколько бы им захотелось. О путешествии в Бат никто бы даже не узнал.
В этом и заключался придуманный Батшебою план. Однако, будучи новым человеком в Уэзербери, молодая фермерша плохо знала местную географию и мысленно преуменьшила расстояние до Бата едва ли не вдвое. Как бы то ни было, она приступила к осуществлению замысла. Насколько успешным оказалось начало пути, читателю уже известно.
Глава XXXIII
На солнце. Вестник
Прошла неделя, а от Батшебы все не было новостей. Не было и объяснений ее бегству – стремительному, как пресловутый галоп Джона Гильпина[44]. Наконец Мэриэнн получила от госпожи записку, где сообщалось, что дело, по которому та прибыла в Бат, задержит ее еще на несколько дней.
Следующая неделя минула, как и предыдущая. Все вышли убирать овес. Небо было по-августовски ровным, словно его выкрасили синей краской, знойный воздух дрожал, приближавшийся полдень укорачивал тени. В комнатах царила тишина, нарушаемая только жужжанием мух, а в поле слышался лязг железа да шорох косматых янтарно-желтых колосьев, тяжело падающих при каждом взмахе серпа. Все кругом пересохло: влага (в виде сидра) была лишь в бутылях и флягах, да еще струилась (в виде пота) со лбов и щек жнецов.
Когда все решили, что пора удалиться для краткого отдыха под благодатную тень дерева, стоящего у ограды, Когген увидал быстро приближавшуюся фигуру в голубой куртке с медными пуговицами.
– Кого это к нам принесло? – подивился он.
– Может, от хозяйки гонец? Только бы с нею беды не вышло! – сказала Мэриэнн, вместе с другими женщинами увязывавшая овес в снопы, как было заведено на ферме. – А то нынче утром я, когда дверь отпирала, уронила ключик, а он упал на каменный пол да и раскололся надвое. Дурной знак! Уж скорей бы хозяйка воротилась!
– Это Каин Болл, – произнес Оук, оторвав взгляд от серпа, который точил.
Условия найма не обязывали пастуха работать в поле, но время жатвы – тревожная пора для фермера, а фермером была Батшеба. Посему Габриэль вызвался помочь.
– Разоделся парень как на праздник, – подметил Мэтью Мун. – Уже несколько дней гуляет: гнойник у него на пальце. Работать, говорит, не могу.
– Славное времечко для него настало! – произнес Джозеф Пурграсс, потягиваясь. В эту знойную пору он, как и некоторые его товарищи, использовал всякий мало-мальски удобный случай, чтобы только отвлечься от работы. Иные поводы бывали таковы, что явление Каина Болла в воскресной одежде среди недели казалось в сравнении с ними событием весьма значительным. – Помню, как-то раз у меня нога разболелась, так я Беньянов «Путь паломника» прочел, а Марк Кларк в «Четыре очка» играть выучился, когда у него ноготь врос.
– Эх, да у меня папаша в свое время плечо вывихнул, чтобы за девушкой приударить, – гордо произнес Джен Когген, отирая лицо рукавом и сдвигая шапку на затылок.
Кайни между тем был уже совсем недалеко, и жнецы могли разглядеть, что одна рука у него перевязана, а во второй он держит большой ломоть хлеба с ветчиной, который кусает прямо на бегу. Приблизясь к односельчанам, паренек раскрыл рот колокольчиком и неистово закашлялся.
– Кайни! – сурово окликнул его Габриэль. – Сколько раз я тебе говорил, чтоб не носился сломя голову, когда ешь! Или ты подавиться хочешь, Каин Болл?
– Кхе-кхе-кхе! Крошка не в то горло попала! Кхе-кхе! Вот какое дело, мистер Оук! А я в Бат ездил, потому как у меня палец разбарабанило. Да. И там я видел… Экхе-кхе!
Стоило Каину упомянуть Бат, все, побросав серпы и вилы, тотчас собрались вокруг него. К несчастью, своевольная крошка отнюдь не добавила ему красноречия. К кашлю присовокупилось неистовое чиханье: парнишка так сотрясался, что внушительного размера часы вывалились у него из кармана и раскачивались на цепочке, будто маятник.
– Так вот, – продолжил Кайни, вновь обращая и мысли, и взгляд в сторону Бата. – Наконец-то я мир повидал. Да. И хозяйку нашу видел… Кхе-кхе-кхе!
– Беда с тобой! – посетовал Габриэль. – Вечно тебе в горло что-нибудь попадает, когда нужно говорить!
– Кхе! Ну вот. Прошу прощенья, мистер Оук. Просто комар в меня залетел, и потому я опять закашлялся.
– То-то и оно! Вечно у тебя рот разинут, негодник ты этакий!
– Бедный мальчуган! – покачал головой Мэтью Мун. – Это скверно, когда комар в глотку залетит!
– Итак, – напомнил Габриэль, – в Бате ты видел…
– В Бате я видел нашу хозяйку. С солдатом она прогуливалась. Они все ближе и ближе друг к дружке подходили, и потом гляжу – солдат уж и под руку ее держит, совсем как ейный ухажер… Кхе-кхе! Как ухажер ейный… Кхе-кхе-кхе! – Вместе с легкостью дыханья утратив и нить своего рассказа, подпасок принялся оглядывать поле, будто ища подсказки. – Стало быть, видел я нашу госпожу с солдатом… А-а-апчхи!
– Чертов мальчишка! – вспылил Габриэль.
– Вы уж простите, мистер Оук, но такая моя манера, – укоризненно ответил Кайни, поглядев на него увлажнившимися глазами.
– На вот, сидром полечись, – сказал Джен Когген, беря бутыль, вынимая пробку и поднося горлышко ко рту подпаска.
Джозеф Пурграсс тем временем предался мрачным размышлениям о том, что будет, если Кайни Болл, кашляя, задохнется, и повесть о его путешествии в Бат умрет вместе с ним.
– Сам я, за какое дело ни возьмусь, завсегда сначала говорю: «Господи, спаси и сохрани!» – произнес Джозеф смиренно. – Вот и ты так говорить должен, Каин Болл. Не то когда-нибудь насмерть закашляешься.
Джен Когген лил сидр, не жалея: половина стекала по горлу бутыли, а из того, что попадало в рот Каину, еще половина шла не туда, куда надобно, и, возвращаясь наружу при кашле и чихании, обдавала собравшихся жнецов хмельными брызгами, которые образовывали в знойном воздухе нечто наподобие тумана.
– Эк расчихался! Воспитанье у тебя и впрямь хромает! – заметил Когген, отнимая бутыль.
– Мне сидр в нос ударил! – вскричал Кайни, как только смог говорить. – А оттуда на ворот вылился, и на мой больной палец, и на лучшую одежу, и на красивые пуговицы!
– Кашель – сущая напасть для парня, – произнес Мэтью Мун. – Уж давно мучается… Похлопай-ка его по спине, пастух.
– Мамаша всегда говорила, – жалобно подтвердил Каин, – что ежели меня разволновать, я жутко нервенный становлюсь.
– Верно, верно, – кивнул Джозеф Пурграсс. – Все Боллы нервенные. Я знал деда парнишки, так тот застенчивый был и чувствительный – галантерейная, можно сказать, натура. Все краснел и краснел, почти как я, хотя это, по моему разумению, не такой уж изъян!